Чтение онлайн

empty-line/>

Улисс мог сидеть, опираясь на подушки, но через несколько минут мир начинал плыть перед глазами, а в висках запускался крошечный молот, отбивающий такт: жив-мёртв, жив-мёртв.

Лоренц сменил повязки.

— Заживает, — пробормотал он, разглядывая раны. — Грязи было много, но, кажется, пронесло.

— Спасибо, — прохрипел Улисс.

Лоренц фыркнул, доставая из кармана гладкую деревянную чурку.

— Не за что. Просто жаль было терять пациента.

Он бросил чурку на одеяло.

— Сжимай. Разрабатывай. Если хочешь снова держать стакан, а не хлебать из миски, как пёс.

Улисс сжал деревяшку. Боль ударила по нервам раскалённой иглой. Он стиснул зубы.

— Кто вы? — спросил он, переводя дух.

Лоренц замер. Его глаза за толстыми стёклами очков стали плоскими и мёртвыми, как у рыбы на льду.

— Кто мы? Мусор, который Империя не дожрала. Одни со свалки армии. Другие из-под пресса города. А теперь просто... мы.

Он ткнул пальцем в закопчённый потолок.

— А теперь — просто те, кого недогрызли.

Улисс кивнул в угол, где на грубой полке лежали его вещи.

— Мои вещи...

— Всё на месте, — Лоренц хмыкнул. — Латунная трубка, рваная рубаха и потом, штаны, которые уже и штанами-то назвать грех... Никому тут не нужен этот хлам.

Улисс закрыл глаза. Даже на расстоянии латунный цилиндр жёг память, как раскалённый уголь.

— Спасибо, — снова выдавил он.

Лоренц встал. Его колени хрустнули, как сухие ветки.

— Опять ты… — проворчал он, поправляя очки. — Спи. Завтра... — он запнулся, — ...завтра будет новый день.

Новый день был болезнью, которую нужно пережить.

Десятый день

Ночь разорвал крик.

Его крик.

Улисс резко сел на кровати, рука рефлекторно рванулась к несуществующему оружию. Грубая простыня прилипла к спине, пропитанная ледяным потом.

Они снова пришли — без приглашения, как всегда.

— Маргарет. Её последний шёпот...

— Гарретт, растворяющийся в шипящем паре...

— Существо, наползающее из темноты...

Дверь распахнулась. На пороге стояла Марта, её силуэт колебался в дрожащем свете керосиновой лампы.

— Опять?

В её голосе не было раздражения — только усталая привычка.

Улисс кивнул, сжимая простыню уцелевшими пальцами. Слова застряли в горле, как заноза.

Марта вошла, поставила лампу на стол. Пламя дёрнулось, отбрасывая на стены пляшущие тени. Она опустилась на край кровати, и доски застонали под её весом.

— У нас тут все орут по ночам, — сказала она, разглядывая свои грубые ладони. — Лоренц — про чёртову переправу. Ян — про пожар, в котором сгорела его семья. Даже старая Ильза... та орёт так, будто её режут.

— Почему? — голос Улисса прозвучал ржаво, как если бы не использовался годами.

Марта подняла на него глаза. В тусклом свете её лицо казалось вылепленным из воска.

— Потому что помнят.

Она наклонилась ближе, и Улисс уловил запах дёгтя и полыни — горький, как её слова.

— А ты что помнишь, городской?

— Я помню друзей.

Марта замерла. Её дыхание стало медленным, как у зверя, принюхивающегося к опасности.

— И где они сейчас?

Тень скользнула по её лицу, когда Улисс прошептал:

— Остались позади.

Марта резко встала, передумав что-то сказать. Она достала из складок юбки потрёпанную бутылку и налила в стакан жидкость цвета старого золота.

— Пей.

Он сделал глоток — напиток выжег горло, как кислота. Глаза тут же наполнились слезами.

— Это не поможет забыть, — сказала Марта, забирая стакан. — Но хотя бы уснёшь.

Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив его наедине с тенью — слишком похожей на Железнолицего, притаившегося в углу.

Тень не двигалась. Но Улиссу почудилось, что она дышит.

Тринадцатый день. Ночь.

Гул — точь-в-точь как в тоннеле.

За окном — фигура в противогазе.

«Оно нашло меня...» — пронеслось в голове.

— Эй, городской! — детский смех. Рыжая девчонка сдернула противогаз. — Давай дружить!

Она убежала, оставив после себя вопрос: почему у ребёнка в деревне — противогаз инквизиции?

Четырнадцатый день

Тело понемногу вспоминало, как быть живым.

Сначала — мучительные попытки подняться, когда каждая мышца предательски горела. Потом — первые шаги, ковыляющие, как у новорождённого, пальцы впивались в шершавые стены, оставляя на них влажные отпечатки отчаяния.

Сегодня он впервые вышел во двор.

Солнце ударило в глаза — ослепляющее, наглое в своей яркости после полумрака комнаты. Улисс зажмурился, ощущая, как веки дрожат. Дыхание обожгло лёгкие жизнью: нагретой травой, смолой, древесной золой.

Он чихнул. Звук был таким громким и неожиданным, что испуганная курица с кудахтаньем выпорхнула из-за забора.

Самодельный душ из бочки с трубчатым нагревателем шипел за кустом смородины, рядом стоял ручной пресс для сидра, больше похожий на орудие пыток. Вдоль дорожки ржавели обломки сельхозмашин, превращённые в скамейки.

Улисс прислонился к косяку, вдыхая запах горячего металла от раскалённой бочки. Тело ещё не верило, что может быть тёплым, а не дрожать в полумраке.

— Ты уже можешь ходить? — раздался голос с присвистом.