Чтение онлайн

Они рухнули на пол.

Борьба.

Грубые захваты, удары, хриплое дыхание. Отец вцепился ему в плечо зубами, как зверь — Улисс взвыл от боли, но не отпустил.

Потом его металлические пальцы нашли горло отца.

И сжали.

Ярость.

Она текла по жилам, как расплавленный металл. Ладонь протеза, казалось, ожила — стала острее, гибче, чувствительнее. Он ощущал каждый удар пульса под пальцами, каждый хриплый вздох.

Отец дергался, слабея.

И тогда Улисс взглянул на мать.

Тихий, неподвижный силуэт под простыней.

Это остановило его.

Он разжал пальцы.

Поднялся.

Забрал чертеж.

— Ты же не знаешь, с чем связался! — отец хрипел, давясь собственным голосом. Трубы "Циклопа" взрывались! — Ты уже сдох!

Улисс не обернулся.

Он вышел из комнаты, а за спиной крики отца терялись в гуле машин, сливаясь со стоном "Циклопа", который наконец затихал.

Солнце, бледное и жестяное, пробивалось сквозь изморозь. Доки гудели, но не от жизни — от работы. От механического ритма, в котором люди и Железномордые двигались как единый организм.

На перекрёстке, где пути сходились как шрамы, стоял Железноликий-проповедник.

Его корпус, некогда золочённый и украшенный священными гравировками, теперь был покрыт слоем копоти и инея. Голосовой модулятор, настроенный на указующую тональность, звенел в такт работе ближайшей паровой турбины:

— И узре-е-е-л Догматик Истину в движении шестерён… — Скрежет. Шипение. — Ибо лишь в подчинении Закону Механики обретает душа спасение…

Люди проходили мимо, опустив головы.

Железноликие сбавляли ход, их линзы мерцали в такт каждому слову.

— Горе т-е-е-ем, кто противится Воле Верховного Догматика! Ибо будут они вырваны, как шестерня, что не встаёт в паз…

Лишь один прошел мимо, не сбавляя шаг. Тяжелые латунные ступни вдавливались в снег. В руках он держал две массивные коробки, поставленные одна на другую. Груз не доставлял ему неудобств — шестерни в суставах плавно вращались, без скрипа, без заминки.

— Ставь сюда, — махнул рукой человек в кителе, тыча пальцем на груду ящиков у трапа.

Гефест послушно опустил коробки. Вокруг кипела работа: люди и Железномордые грузили товары на "Громоздкого" — пароход, обшитый латунью и клёпаной сталью, с высокими дымовыми трубами, изрыгающими угольный дым. Гребные колёса с резными лопастями медленно покачивались у бортов, а паровые свистки оглушали порт пронзительными гудками.

— Эти были последние. Передай хозяйке... — Человек протянул Гефесту четвертьпара.

Железноликий медленно поднял глаза.

— ТУТ ПОЛОВИНА.

— Ах да… — Моряк почесал затылок и моментально достал ещё четвертак.

Гефест забрал деньги, сунул их в потайной карман мантии и отправился дальше, вглубь городских окраин.

За последние полгода Гефест изменился.

Его корпус больше не украшали затейливые завитки — только гладкая черная сталь и функциональные пластины. На груди выбита гравировка с серийным номером, как у всех новых Железномордых. Даже плащ был другим — чёрный, без узоров, с глубоким капюшоном.

Только рост — на голову выше обычных моделей — и тёплые огоньки в глазах выдавали в нём старую модель.

Гефест натянул капюшон, и на него тут же, как белые мухи, осели холодные снежинки. Он остановился, поднял голову.

Снег падал на его линзы, таял, оставляя мутные следы.

Впереди, как и полгода назад, стояла Амбаркадерия. Высохший кит, превращённый в питейное заведение, по-прежнему был монументом неизменности в этом вечно меняющемся городе.

Он постучал в служебную дверь.

Бармен с паровым носом молча впустил его через служебный вход.

Гефест поднялся по скрипучей дубовой лестнице, каждый его шаг заставлял дерево слегка стонать под тяжестью металлического тела. На втором этаже, рядом с неприметной дубовой дверью, висела потёртая медная табличка с гравировкой:

«Руби 'Клык' Картер – Администратор. Приём по личным вопросам: никогда.»

Его механические пальцы нашли потайной крючок под табличкой. Лёгкий щелчок – и дверь бесшумно отворилась, выпуская знакомый аромат пороха и дорогих духов.

Комната, больше похожая на будуар, встретила его привычным сочетанием роскоши и смертоносной практичности:

Стены отделаны медными панелями с гравировкой в виде игральных карт. Тяжелые бархатные шторы глубокого бордового оттенка защищают от любопытных глаз, но пропускают тусклый свет газовых фонарей с улицы.

Где-то в углу тикали старинные часы, а из паровой трубки вырывалось размеренное шипение.

За ширмой послышался шелест шелка.

— Это ты, дорогой? — раздался игривый голос.

Она появилась из-за складок ткани, абсолютно голая. Её дикие черные волосы рассыпались по спине, а на левой скуле четко выделялась татуировка — перечеркнутое зубчатое колесо.

— Как прошло? — девушка подошла к зеркалу в медной раме, любуясь своим отражением.

— Они отбывают завтра на рассвете, — ответил Гефест, его механический голос звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение. — Баллон с эфиром уже на борту. Охраняют четверо патрульных и двое инквизиторов. Двоих гвардейцев можно не считать.

— А золото? — Она повернулась к нему, притворно-наивно приподняв бровь.

— Руби... — в его голосе зазвучало человеческое осуждение. — Ты же знаешь, что меня это не интересует.

— Ну, Гефестик, конечно, знаю, — она протянула руку и провела острым ногтем по его грудной пластине. — Но ведь наше предприятие нужно как-то финансировать.

— Как и твое новое шелковое белье? — в его механическом голосе появились саркастические нотки.

Руби фыркнула и, оттолкнувшись от него, направилась к столу.

—Ха-ха-ха... Ты слишком много времени провел с бывшим хозяином и перенял его привычки, — она быстро набросала несколько строк на клочке бумаги.

— Он не был моим хозяином, — прозвучал тихий, почти тоскливый ответ.

Девушка свернула записку, вложила ее в медный контейнер и отправила по пневмопочте. Контейнер со свистом исчез в трубе.

— Выходим в полночь, — Руби обернулась к Железноликому, игриво улыбаясь. — И не забудь смазать шарниры. Не хочу, чтобы твой скрип нас выдал.