Чтение онлайн

– Двадцать один. Двадцать один год, и ты все это время знала. – Он сердито взглянул на меня, его глаза цвета грозового неба стали почти черными. – Расскажи сейчас. Кем он был? Как ты с ним познакомилась?

Мы сцепили кончики пальцев, прижав их к окровавленному подбородку. Годы и тени показались столь многочисленными и глубокими, что мне стало страшно снова окунуться в них. Шепот тех душ, которые я носила в себе, теперь доносился отчетливее, бурля под толщей мыслей. В некоторые ночи он становился таким громким, что я вообще ничего не могла слышать, кроме него, – особенно оглядываясь на прошедшие годы. Так что я понимала, почему мастер Дженоа покончил с собой. Простить его слабость я не могла, историк, но понять, каково это, – вполне. Как же сложно, наверное, было тем Праведникам, которые веками жили с таким грузом. Любой мог запросто утонуть в потоке этих воспоминаний, чужих жизней и мыслей.

Вот какую цену приходится нам платить, чтобы быть Праведниками…

– Ты сильно заболел, – сказали мы брату. – Когда тебе было двенадцать, помнишь?

– Дизентерия? – Габриэль нахмурился и покачал головой. – Я плохо помню…

– Ты почти все время был в бреду. Болезнь так сильно и быстро расправилась с тобой, что отец Луи совершил над тобой последний обряд. Жены старейшин тоже не смогли найти лекарства. Мама потеряла покой и сон и все сидела рядом с тобой – своим единственным сыном, своим любимцем, – шепча отчаянные молитвы и наблюдая, как ты угасаешь с каждым днем. Пока не дошла до крайнего предела – отчаяния. Ты презирал моего папа за то, как он обращался с тобой, Габриэль. Но, как бы вы ни ругались, он все равно преодолел семьдесят миль до Бринлифа, чтобы привести аптекаря. Он был настоящим Кастия, во всех отношениях. Амели поехала с ним, но я отказалась покидать тебя и сидела с мама, молилась и смотрела, как ты увядаешь. Мы с мама никогда не были близки. Возможно, потому что слишком похожи. Но в тот момент любовь к тебе нас объединила как никогда.

Я опустила голову, уставившись на потрескавшуюся кожу на наших руках.

– На шестую ночь твоей болезни я вдруг проснулась среди ночи. У меня перехватило дыхание, когда я поняла: вокруг царит тишина. На какой-то ужасный миг я испугалась, вдруг мамины молитвы прекратились, потому что тебя больше нет. Но, выглянув с чердака, я увидела, что она не сидит с тобой, а стоит у очага. У нее на ладони я заметила отблеск огня – мне показалось, будто это рубин величиной с ноготь большого пальца. Но пока я смотрела, она бросила камень в камин, и я услышала шипение, почувствовала запах, который тогда был мне незнаком, но со временем я запомнила его так же хорошо, как свое собственное имя.

– Кровь, – прошептал Габриэль.

На следующий день она вела себя как обычно, и я подумала, что все это мне приснилось. Но спустя три ночи, в самый разгар колдовского часа, я услышала, как кто-то скребется в нашу дверь.

Мама взглянула на меня, но я притворилась, что сплю, наблюдая сквозь ресницы, как она встает с твоей постели. И, вынув из камина горящее полено рябины, она дрожащими руками открыла дверь. У меня по спине пробежал холодок, когда я увидела на пороге не мужчину и не женщину, а кошку. Глаза красные, как кровь. Мех черный, как полночь.

– Bonsoir, Грейс, – пробормотала мама. – Отведи меня к своему хозяину.

Дверь щелкнула, когда она ушла, а я лежала в темноте, размышляя. Я не имела ни малейшего понятия, что делать, но от всего этого попахивало дьявольщиной. И поэтому, убедившись, все ли с тобой в порядке, и прихватив нож, который папа подарил мне на день святого, я выскользнула в ночь. Следить за мамой, когда она пробиралась по грязным улицам Лорсона в лес, далось мне легко. Мне было очень страшно и холодно, но если бы здесь творилось зло, так я бы хотя бы поняла, в чем дело. Мама я, конечно, любила, но по-своему. А в действительности она мне никогда не нравилась, и мысль, что она может быть кем-то вроде ведьмы, казалась не такой уж далекой от реальности.

Я встретилась взглядом с братом, улыбаясь нашим изуродованным лицом.

– Видит бог, папа часто именно так и называл ее, когда был пьян.

Габриэль усмехнулся, опустив голову, и я продолжила рассказ.

Мама следовала за кошкой, а я за ней, во тьму. Животное добралось до поляны среди мертвых деревьев и уселось, облизывая лапы. Мама ждала, подняв над головой факел, бледная и холодная. Я спряталась во чреве расколотого дуба неподалеку, выглядывая наружу сквозь сухие кусты и размышляя, стоило ли мне вообще вставать с постели.

И тогда я увидела его, Габриэль. Он не то чтобы появился из темноты, но возник, как мираж, обретая четкие очертания. Будто он, возможно, всегда и был там, но увидеть себя позволил только сейчас.

Он был таким же высоким, как ты. Бледная кожа и длинные темные волосы, развевающиеся на ночном ветру, словно пряди тончайшего шелка. Его глаза, такие же серые, как у тебя, и, Господи, пронзали насквозь, словно ножи, которыми можно сердце вырезать из груди. Я была всего лишь девчонкой, но понимала в человеческой красоте. И этот мужчина превосходил все представления о ней. За такую красоту люди готовы умереть. И даже убить.

Он был весь в черном, как сама ночь. Как ее повелитель. Ее принц. Когда он двигался, казалось, будто и ночь двигается с ним. Он опустился на колени, чтобы погладить кошку, и она с обожанием выгнула спину. И, не сводя глаз с мамы, он встал и низко поклонился ей, как знатной даме при дворе. Он заговорил таким теплым и глубоким голосом, что я вздрогнула. И хотя этот бледнолицый принц с виду был приятнее, чем любое другое существо, которое я когда-либо видела, он внушал мне ужас.

– Моя дорогая, – сказал он, словно обращаясь к ангелу.

– Мой драгоценный, – ответила она так, будто это слово ей было больно произносить.

– Ты… изменилась.

– Ты совсем не изменился.

Они оба казались опечаленными этим, и на мгновение он отвел взгляд. Я подкралась ближе, пригнувшись, бесшумно, сжимая нож в кулаке. Я не знала, кто этот человек, но по тому, как они с мамой смотрели друг на друга, я чувствовала между ними что-то более глубокое – тайну, темную, как вино, и сладкую, как шоколад.

– Спасибо, – сказала мама. – Что пришел, когда я позвала.

– Мне бы хотелось прийти раньше. Но дорога из Сан-Ива стала еще более опасной, чем когда-либо. Мертводень привел в смятение все и всех. В воздухе витает угроза крови, Ауриэль. Крови и конца всему сущему.

– Все меня не волнуют, – сказала мама. – Меня волнует только один.

Он опустил глаза, и на его лицо будто опустился черный занавес.

– Ты была всего лишь девочкой, Ауриэль. Ты подарила мне то, что я считал навсегда утраченным, и это изменило меня. Но я виню себя за то, что принял твой дар. Было неправильно требовать это тогда. И вдвойне неправильно требовать это сейчас.

И тогда она рассмеялась, жестоко и холодно.

– Самодовольный дурак. Я говорю не о тебе.

От этих слов настроение у него резко изменилось. Его гордость уязвили. Мама собралась с духом, сжав кулаки: