Чтение онлайн

Восстание североамериканских колоний произошло в благоприятный момент в истории Запада, когда по обе стороны Атлантики витали надежды на либеральные и благожелательные реформы и переделку мира заново. То, что Американская революция произошла в самый разгар того, что позже стали называть Просвещением, сыграло решающую роль: это совпадение превратило то, что в противном случае могло быть простым колониальным восстанием, во всемирно-историческое событие, обещавшее, как отмечали Ричард Прайс и другие зарубежные либералы, новое будущее не только для американцев, но и для всего человечества.

Заселение Америки, заявил Джон Адамс в 1765 году, стало «открытием грандиозной сцены и замыслом Провидения по просвещению невежд и освобождению рабской части человечества на всей земле». [93] Революция стала кульминацией этой грандиозной исторической драмы. Просвещение распространялось повсюду в западном мире, но нигде так, как в Америке. После полного разрыва с Великобританией и ратификации Конституции многие американцы считали, что Соединенные Штаты, как сказал Конгресс президенту в 1796 году, стали «самой свободной и просвещенной» нацией в мире. [94]

Жители этих туманных провинций, «ещё недавно», по признанию Сэмюэла Брайана из Пенсильвании, «представлявших собой суровую дикую местность и обиталище дикарей и диких зверей», утверждали, что являются самой просвещенной нацией на земле и «достигли такой степени совершенствования и величия… которой история не знает аналогов», что это выглядело неправдоподобно. [95] У американцев не было ни изысканной придворной жизни, ни великолепных городов, ни больших концертных залов, ни роскошных гостиных, да и об изобразительном искусстве говорить особо не приходилось. Действительно, на протяжении первой половины XVIII века большинство американских колонистов были подавлены всепроникающим чувством своей культурной неполноценности. Когда они сталкивались с контрастом между достижениями столичной Англии и их провинциальных обществ, они испытывали лишь благоговейный трепет и умиление. Американские путешественники в Англии были постоянно поражены размахом и величием английской социальной и культурной жизни, Лондоном с его волнениями и социальной сложностью, его зданиями, его искусством, его экстравагантностью и роскошью.

Однако к 1789 году колониальное чувство неполноценности в значительной степени исчезло. Революция стала таким волнующим психологическим событием именно потому, что позволила американцам трансформировать чувство культурной неполноценности в чувство превосходства. Американцы отбросили «предрассудки» Старого Света и приняли новые либеральные, просвещенные и рациональные идеи, говорил Томас Пейн. «Мы видим другими глазами, слышим другими ушами и думаем другими мыслями, чем те, которыми мы пользовались раньше». Невежество было изгнано и не могло вернуться. «Ум, однажды просветленный, не может снова стать тёмным». [96]

Многие из тех неясностей, которые колониальные американцы испытывали по поводу сельского и провинциального характера своего общества, теперь прояснились. То, что некоторые считали грубостью и ограниченностью американской жизни, теперь можно было рассматривать как преимущества республиканского правительства. Независимых американских фермеров больше не нужно было рассматривать как примитивных людей, живущих на краю западной цивилизации и погрязших в глубинах истории. Отнюдь не оставаясь на периферии исторического процесса, они теперь видели себя внезапно брошенными в его центр, ведущими мир к новой эре республиканской свободы. Они покажут путь к избавлению общества от суеверий и варварства и нежно свяжут воедино все части земного шара через благожелательность и торговлю. «В истории человечества, — заявил Джон Уинтроп из Массачусетса в 1788 году, — не найдётся ни одного примера быстрого роста территории, численности, искусства и торговли, который мог бы сравниться с нашей страной». [97]

И все же, несмотря на ратификацию Конституции, большинство американцев понимали, что они ещё не являются нацией, по крайней мере, в европейском понимании этого термина. В конце Декларации независимости члены Континентального конгресса смогли лишь «взаимно пообещать друг другу наши жизни, наше состояние и нашу священную честь». В 1776 году у них не было ничего, кроме самих себя, чему они могли бы посвятить себя — ни родины, ни отечества, ни нации.

Благодаря обширной иммиграции Америка уже имела разнообразное общество, безусловно, более разнообразное, чем большинство европейских стран. Помимо семисот тысяч человек африканского происхождения и десятков тысяч коренных индейцев, в стране присутствовали все народы Европы. По данным переписи 1790 года, только 60 процентов белого населения, насчитывавшего более трех миллионов человек, имели английское происхождение. Остальные были представителями самых разных национальностей. Почти 9 процентов составляли немцы, более 8 процентов — шотландцы, 6 процентов — шотландцы-ирландцы, почти 4 процента — ирландцы и более 3 процентов — голландцы; остальные составляли французы, шведы, испанцы и люди неизвестной национальности. Особенно разнообразным был Среднеатлантический регион. [98]

Однако в своих ранних попытках придумать свою нацию американцы не прославляли этническое разнообразие Америки в современном понимании. Французский иммигрант и писатель Гектор Сент-Джон Кревкер в одном из своих восторженных восхвалений самобытности Нового Света в «Письмах американского фермера» (1782) не сильно преувеличивал, когда описывал американца как «этого нового человека», продукт «той странной смеси крови, которую вы не найдёте ни в одной другой стране». [99] Как следует из комментария Кревекера, лидеры революции подчеркивали не мультикультурное разнообразие различных иммигрантов, а их удивительную аккультурацию и ассимиляцию в единый народ, что, как отмечал политический и литературный деятель из Массачусетса Фишер Эймс, означало, «говоря современным жаргоном, национализацию». [100]

Америка, провозгласил восторженный президент Йельского университета Тимоти Дуайт в своей миллениальной эклоге «Гринфилд Хилл» (1794), должна была стать Божьим содружеством, состоящим из одного народа.

Идея лидеров революции о современной нации, которую разделяли и просвещенные британские, французские и немецкие реформаторы XVIII века, была однородной, а не расколотой из-за различий в языке, этнической принадлежности, религии и местных обычаях. Эта просвещенная мечта о том, чтобы быть единым народом, как правило, брала верх над реальностью. Джон Джей жил в Нью-Йорке, самом этнически и религиозно разнообразном месте во всей Америке, и сам был на три восьмых французом и на пять восьмых голландцем, без каких-либо английских корней. Тем не менее Джей мог со спокойным лицом заявить в «Федералисте» № 2, что «Провидению было угодно дать эту единую страну одному объединенному народу — народу, происходящему от одних и тех же предков, говорящему на одном языке, исповедующему одну религию, придерживающемуся одних и тех же принципов правления, очень похожему по своим нравам и обычаям, который своими совместными советами, оружием и усилиями… благородно утвердил всеобщую свободу и независимость».

Однако тот факт, что большинство американцев имели британское происхождение и говорили на том же языке, что и подданные бывшей материнской страны, создавал проблемы национальной идентичности, которые беспокоили новую республику в течение нескольких последующих десятилетий. Действительно, почти до самого момента обретения независимости колонисты продолжали считать себя британцами и лишь с неохотой пришли к пониманию себя как отдельного народа, называемого американцами. [102] Колонистам было хорошо известно предупреждение Джона Дикинсона, самого значительного памфлетиста в Америке до Томаса Пейна, которое он сделал им накануне обретения независимости. «Если мы отделимся от нашей материнской страны, — спрашивал он в 1768 году, — какую новую форму правления мы примем и где найдём другую Британию, чтобы восполнить нашу потерю? Оторванные от тела, с которым нас объединяют религия, свобода, законы, привязанности, отношения, язык и торговля, мы должны кровоточить в каждой жилке». [103]

Могут ли эти колонисты, которые были британцами и на протяжении многих поколений отмечали свою британскость, стать по-настоящему независимым народом? Как объединенный народ, происходящий от одних и тех же предков, говорящий на одном языке и исповедующий одну и ту же протестантскую религию, может отличиться от жителей бывшей материнской страны? Эти вопросы, пожалуй, как никакие другие, не давали покоя политикам первых десятилетий истории новой республики. В конце концов многие американцы пришли к убеждению, что им придётся вести ещё одну войну с Великобританией, чтобы подтвердить свою национальную независимость и утвердить свою неуловимую идентичность.