Чтение онлайн

Гамильтон считал, что большинство людей «готовы к довольно высокому тону в поведении исполнительной власти», но они, вероятно, не примут столь высокий тон, какой был бы желателен. «Понятия равенства», — говорил он, — «пока ещё… слишком общие и слишком сильные», чтобы президент мог должным образом дистанцироваться от других ветвей власти. Обратите внимание на его широко распространенное предположение — «пока» — о том, что американское общество, следуя прогрессивным стадиям развития, в конечном итоге станет более неравным и иерархичным, как общества Европы. А пока, по мнению Гамильтона, президент должен как можно ближе следовать практике «европейских судов». Только главы департаментов, высокопоставленные дипломаты и сенаторы, а не простые конгрессмены, должны иметь доступ к президенту. «Ваше превосходительство», как Гамильтон и многие другие продолжали называть Вашингтона, мог устраивать получасовые леви (английский термин для обозначения королевских приёмов) не чаще одного раза в неделю, и то только для приглашённых гостей. Он мог давать до четырех официальных приёмов в год, но, чтобы сохранить достоинство президента, не должен был принимать приглашения или вызывать кого-либо. [220] Адамс, в свою очередь, призывал Вашингтона продемонстрировать «великолепие и величие» своей должности. Президенту требовалась свита из камергеров, адъютантов и церемониймейстеров для соблюдения формальностей, связанных с его должностью.

Как бы неловко он ни относился к церемониям, Вашингтон понимал, что должен сделать президентство «респектабельным», и когда он стал президентом, то не пожалел на это средств. Хотя он был вынужден принять президентское жалованье в 25 000 долларов — огромная сумма для того времени, — он потратил почти 2000 долларов из них на ликер и вино для развлечений. При появлении на публике он одевался как подобает: в достойный тёмный костюм, с церемониальным мечом и шляпой. Обычно он ездил в искусно украшенной карете кремового цвета, запряженной четверкой, а иногда и шестеркой белых лошадей, в сопровождении четырех слуг в оранжево-белых ливреях, за которыми следовала его официальная семья в других каретах. [221] Хотя он пытался компенсировать эту царственную элегантность, выходя на прогулку каждый день в два часа дня, как и любой другой гражданин, он оставался потрясающим персонажем. Он был, по словам сенатора Маклая, «холодным формальным человеком», который редко смеялся на публике. [222]

Когда Вашингтон появлялся на публике, оркестры иногда играли «Боже, храни короля». В своих публичных выступлениях президент говорил о себе в третьем лице. Десятки его государственных портретов были сделаны по образцу портретов европейских монархов. Действительно, большая часть иконографии новой нации, включая её гражданские шествия, была скопирована с монархической символики. Тот факт, что столица, Нью-Йорк, была более аристократичной, чем любой другой город новой республики, добавлял монархической атмосферы. Миссис Джон Джей, жена действующего государственного секретаря и будущего верховного судьи, знакомая с иностранными судами, превратила свой дом в центр модного общества и принимала леди Китти Дуэр, леди Мэри Уоттс, леди Кристиану Гриффин и других американок, которые отказывались принимать простые республиканские формы обращения. Когда весной 1790 года Джефферсон прибыл сюда, чтобы приступить к своим обязанностям государственного секретаря, он думал, что является единственным настоящим республиканцем в столице. [223]

Будучи озабоченным «стилем, подобающим главному магистрату», Вашингтон признал, что определенный монархический тон должен быть частью правительства; и поскольку он всегда считал себя на сцене, он был готов, до определенного момента, играть роль республиканского короля. Он был, как позже едко заметил Джон Адамс, «лучшим актером президентства, который у нас когда-либо был». [224]

Вашингтон был почти таким же аристократом, каких когда-либо создавала Америка: он признавал социальную иерархию и верил, что одни рождаются, чтобы командовать, а другие — чтобы подчиняться. Хотя он верил в здравый смысл народа в долгосрочной перспективе, он считал, что его легко могут ввести в заблуждение демагоги. Его сильной стороной был реализм. Он всегда стремился, как он выразился в начале борьбы с Британией, «сделать лучшее из человечества таким, какое оно есть, поскольку мы не можем получить его таким, каким хотим». В конечном итоге его взгляд на человеческую природу был гораздо ближе к взглядам Гамильтона, чем Джефферсона. «Мотивы, которые преобладают в большинстве человеческих дел», — писал он, — «это самолюбие и корысть». [225]

Исходя из этих предпосылок, он слишком остро осознавал хрупкость новой нации. Став президентом, он проводил большую часть своего времени, разрабатывая схемы создания более сильного чувства государственности. Он понимал силу символов, и его готовность просиживать долгие часы над своими многочисленными портретами была направлена не на то, чтобы почтить себя, а на то, чтобы вдохновить национальный дух страны. Действительно, народное чествование Вашингтона стало средством воспитания патриотизма. Не будет лишним сказать, что для многих американцев он олицетворял Союз.

Он пропагандировал строительство дорог и каналов, национального университета и почты — всего и вся, что могло бы связать воедино разные штаты и части страны. Вашингтон никогда не считал единство страны чем-то само собой разумеющимся, но на протяжении всего своего президентства был озабочен созданием основ государственности. Даже в светской жизни «республиканского двора» в столице в Нью-Йорке, а после 1790 года — в Филадельфии, он и его жена Марта выступали в роли свах, сводя вместе пары из разных частей Соединенных Штатов. На примере своего собственного брака и браков других виргинских семей Уошингтоны склонны были рассматривать брак в династических терминах, как средство консолидации правящей аристократии на обширной территории Америки. За время своего президентства он и Марта организовали шестнадцать браков, включая брак Джеймса Мэдисона и Долли Пейн. [226]

В 1789–1791 годах он совершил два длинных королевских турне по северным и южным штатам, чтобы принести подобие правительства в самые отдалённые уголки страны и укрепить лояльность людей, которые никогда его не видели. Везде его встречали триумфальными арками, церемониями и почестями, подобающими королю. [227] В его свите было одиннадцать лошадей, одной из которых был его белый парадный жеребец Прескотт. Перед тем как завести Прескотта на окраину каждого города, он красил и полировал его копыта, чтобы сделать въезд более эффектным. В каждом городе он обменивался с местными чиновниками тщательно продуманными церемониальными обращениями, которые, по мнению некоторых критиков, «слишком сильно напоминали монархию, чтобы их могли использовать республиканцы или с удовольствием принимать президент Содружества». [228]

Из-за своей заботы о Союзе Вашингтон был особенно заинтересован в размерах и характере Белого дома и столичного города, который должен был быть назван в его честь. Огромные масштабы и имперское величие Федерального города, как скромно называл его Вашингтон, во многом обязаны его видению и поддержке в качестве архитектора инженера французского происхождения Пьера Шарля Л’Энфана. [229]

Л’Энфан переехал из Франции в 1777 году как один из многочисленных иностранных рекрутов в Континентальную армию. В 1779 году он стал капитаном инженерных войск и привлек внимание Вашингтона своим умением устраивать праздники и разрабатывать дизайн медалей, в том числе медалей Общества Цинциннати. В 1782 году он организовал тщательно продуманное празднование в Филадельфии по случаю рождения французского дофина, а в 1788 году спроектировал перестройку нью-йоркской ратуши в Федерал-холл. Поэтому вполне естественно, что в 1789 году Л’Энфан написал Вашингтону письмо, в котором изложил свои планы относительно «столицы этой огромной империи». Л’Энфан предложил столицу, которая «давала бы представление о величии империи, а также… запечатлевала бы в каждом разуме чувство уважения, которое должно быть присуще месту, являющемуся резиденцией верховного суверена». [230] План федерального города, по его словам, «должен быть составлен в таком масштабе, чтобы оставить место для расширения и украшения, которые рост богатства нации позволит ей осуществить в любой период, каким бы отдалённым он ни был». [231]

Вашингтон понимал, что место для национальной столицы должно быть больше, чем место для столицы любого штата. «Филадельфия, — указывал президент, — стояла на территории размером три на две мили… Если метрополия одного штата занимает такую площадь, то какую же площадь должна занимать метрополия Соединенных Штатов?» [232] Он хотел, чтобы Федеральный город стал великой коммерческой метрополией в жизни нации и местом, которое со временем могло бы соперничать с любым городом Европы. Новая национальная столица, надеялся он, станет энергичной и централизующей силой, которая будет доминировать над местными и секционными интересами и объединит разрозненные штаты.

Л’Энфан проектировал столицу, по его словам, для того, чтобы осуществить «намерения президента». Француз задумал систему великих радиальных проспектов, наложенных на сетку улиц с большими общественными площадями и кругами, а также общественные здания — «великие сооружения» «Дом Конгресса» и «Президентский дворец» — расположенные таким образом, чтобы наилучшим образом использовать виды на Потомак. Некоторые из ранних планов ротонды Капитолия даже включали монументальную гробницу, в которой должно было храниться тело первого президента — предложение, которое вызвало серьёзные опасения у государственного секретаря Томаса Джефферсона. [233]

Хотя окончательные планы столицы были менее впечатляющими, чем то, что первоначально задумал Вашингтон, они все равно были грандиознее, чем те, что задумывали другие. Если бы Джефферсон добился своего, Л’Энфан никогда бы не продержался на своём посту так долго, как продержался, и столица была бы меньше и менее величественной — возможно, что-то вроде кампуса колледжа, как впоследствии построенный Джефферсоном Университет Виргинии. Будучи противником всего, что напоминало о монархической Европе, Джефферсон считал, что пятнадцати сотен акров будет достаточно для Федерального города. [234]