Чтение онлайн

Френо и его газета фактически изменили условия национальных дебатов. Он представлял политический конфликт не как состязание между федералистами и антифедералистами, а как борьбу между монократами или аристократами с одной стороны и республиканцами с другой. Как признавал Гамильтон, эти новые термины были совсем не в пользу федералистов. Одно дело — представить противников федералистов как врагов Конституции и Союза; совсем другое — описать их как защитников республиканства против монархии и аристократии. И все же, к огорчению федералистов, «Национальная газета» Френо теперь могла открыто заявить, что «вопрос в Америке стоит уже не между федерализмом и антифедерализмом, а между республиканством и антиреспубликанством». Поскольку пресса редко публиковала материалы с подлинными подписями — большинство из них были анонимными или написанными под псевдонимом, — обвинения, бросаемые в газетах, не отличались особой сдержанностью. Когда газета Френо с горечью обрушилась на правительство федералистов за то, что оно лукаво поощряет монархию и аристократию и подрывает республиканский строй, Гамильтон в ответ в «Газете Соединенных Штатов» Фенно выступил с прямыми нападками на Джефферсона. Он назвал госсекретаря интриганом, замышляющим уничтожить Конституцию и власть национального правительства. [397]

Это политическое разделение быстро вышло за пределы прессы. Хотя американцы повсеместно враждебно относились к идее партий, в 1792 году наблюдатели впервые заговорили о партиях в Конгрессе, причём то, что Мэдисон назвал «Республиканской партией», представляло радикальных вигов XVIII века или «оппозицию страны» народа против коррумпированного влияния федералистского «суда». Республиканцы стали опираться на либертарианские идеи британских радикальных вигов XVIII века — идеи, которые были неотъемлемой частью колониального мышления американцев в годы, предшествовавшие революции. [398]

Джефферсон проникся этими идеями, но ему было трудно возглавить оппозицию. Он оказался в неловком положении, если не сказать больше. Он поставил на службу правительству врага администрации, важным членом которой он был. В начале 1792 года государственный секретарь сообщил Вашингтону о своём желании покинуть правительство по окончании первого президентского срока. Тем временем, однако, он пытался уменьшить влияние Гамильтона. В феврале 1792 года он попытался убедить Вашингтона в том, что почтовое ведомство должно быть передано в Государственный департамент, а не в Министерство финансов, где оно находилось изначально. Казначейство, предупреждал он президента в разговоре, «уже обладает таким влиянием, что поглощает всю исполнительную власть, и… даже будущие президенты (не подкрепленные тем весом характера, которым обладал он сам) не смогут выступить против этого департамента». Далее он обвинил Гамильтона в создании «системы» непродуктивной бумажной спекуляции, которая отравляет общество и даже само правительство. [399]

Действительно, даже один из главных преступников, Роберт Моррис, признал, что в 1790-х годах «дух спекуляции заразил все ряды». Спекулятивные схемы с участием бывшего помощника секретаря казначейства Уильяма Дуэра подкрепляли опасения по поводу коррупции. Дуэр был талантливым и энергичным человеком, но, в отличие от Гамильтона или Вашингтона, он, похоже, практически не чувствовал, что его государственные обязанности должны стоять выше его частных интересов. Выражаясь языком эпохи, у него было мало или совсем не было добродетели. Действительно, Дуэр олицетворял собой того азартного «биржевика», которого так боялись Джефферсон и Мэдисон. Хотя Дуэр покинул казначейство через семь месяцев, он, предположительно, остался с внутренней информацией, которую пытался использовать в своих интересах, спекулируя федеральным долгом и банковскими акциями. Дуэр брал в долг у самых разных людей, обещая им постоянно растущую прибыль. Когда в марте 1792 года спекулятивный пузырь наконец лопнул, крупные и мелкие инвесторы сильно пострадали.

Крах планов Дуэра вызвал финансовую панику — первую в истории Америки, — которая, по мнению некоторых, была настолько серьёзной, что затронула «частные кредиты от Джорджии до Нью-Гэмпшира». Внезапно строительные проекты были остановлены, люди остались без работы, а цены упали. По мнению одного из наблюдателей, «революция собственности» была беспрецедентной. [400] Джефферсон, который мало что понимал в финансах, был убежден, что «все эти штуки, называемые сценариями, в любом их понимании — глупость или мошенничество». [401] Гамильтон занял жесткую позицию в защите кредита Соединенных Штатов во время финансового кризиса, и Дуэр оказался в тюрьме. Джефферсон и Мэдисон предположили — как оказалось, ошибочно, — что и сам Гамильтон замешан в коррупции, и они и их сторонники в Конгрессе попытались заставить министра финансов уйти в отставку.

К этому времени Гамильтон понял, что его бывший соратник объединился с Джефферсоном, чтобы противостоять всем его программам. К маю 1792 года он был убежден, «что мистер Мэдисон, сотрудничающий с мистером Джефферсоном, стоит во главе фракции, решительно враждебной мне и моей администрации, и руководствуется взглядами, по моему мнению, подрывающими принципы хорошего правительства и опасными для союза, мира и счастья страны». [402] Гамильтон пришёл в ужас, узнав, что многие конгрессмены хотят подорвать его систему финансирования и даже отказаться от долговых контрактов правительства. Он считал, что Мэдисон и особенно Джефферсон, которого он обвинял в желании стать президентом, пытались сделать национальное правительство настолько одиозным, что рисковали разрушить Союз. По мнению Гамильтона и других федералистов, будущее национального правительства было под вопросом. Если бы все штаты были такими же маленькими, как Мэриленд, Нью-Джерси или Коннектикут, то опасаться было бы нечего. Но, думал он, если в оппозиции окажется такой большой и могущественный штат, как Виргиния, сможет ли правительство Соединенных Штатов удержаться? Гамильтон настаивал, возможно, даже слишком, что он «привязан к республиканской теории», подразумевая, по его словам, что он не заинтересован в наследственных различиях или лишении равных политических прав. Это вполне справедливо, но его представление о республиканстве, безусловно, отличалось от представлений Мэдисона и Джефферсона. [403]

В то же время сам Джефферсон все больше тревожился по поводу направления деятельности федерального правительства. В мае 1792 года он более подробно, чем ранее, изложил Вашингтону свои возражения против бумажных схем Гамильтона и влияния его «коррумпированной эскадры» в Конгрессе. «Конечной целью» системы Гамильтона, писал Джефферсон, было «подготовить почву для перехода от нынешней республиканской формы правления к монархии, образцом которой должна стать английская конституция». Если огромная масса народа не поднимется и не поддержит «республиканскую партию», предупреждал Джефферсон, Союз может распасться. Хотя Джефферсон написал это, чтобы убедить Вашингтона, что «кризис» настолько серьёзен, что требует от великого человека остаться на второй срок в качестве президента, он, тем не менее, искренне верил в то, что писал. Страх перед тем, что «монархические федералисты» используют новое правительство «просто как ступеньку к монархии», стал основой всего его мышления в 1790-х годах и центральной темой зарождающейся Республиканской партии. [404]

Вашингтон пытался заверить Джефферсона, что у него не было намерения создать монархию. Вместо этого президент обвинил в большинстве беспорядков в стране газету Френо. Однако, не раскрывая источника, Вашингтон все же попросил Гамильтона ответить на возражения Джефферсона по поводу финансовой системы правительства.

В августе 1792 года в документе из четырнадцати тысяч слов Гамильтон ответил на аргументы Джефферсона один за другим и продемонстрировал своё исключительное понимание финансовых вопросов. Он не мог удержаться от раздражённого тона искушенного юриста с Уолл-стрит, объясняющего деревенским увальням тонкости банков и кредитов. Прежде всего он указал на то, что долг был создан не федералистской администрацией, а в результате Революционной войны. Если противники долга хотят его погасить, сказал он, то им следует прекратить искажать меры правительства и лишать его возможности сделать это. Далее Гамильтон опроверг обвинение в коррумпированности конгрессменов, поскольку они были государственными кредиторами; по его словам, «это странное извращение идей, столь же новое, сколь и необычное, что людей следует считать коррумпированными и преступными за то, что они стали собственниками средств своей страны». Он также отрицал существование заговора с целью превращения Америки в монархию. Он, конечно, был несколько неискренен, заявив, что никто, насколько ему известно, «не помышлял о введении в этой стране монархии». Но он продолжал высмеивать различные заговорщицкие страхи двух разных партий: одна боялась монархии, другая — свержения общего правительства. «Обе стороны, — сказал он, — могут быть одинаково неправы и их взаимная ревность может быть существенной причиной явлений, которые их взаимно беспокоят и настраивают друг против друга».

К сожалению, как отмечал Джефферсон, раскол принимал секционный характер. «На Юге, — говорил Гамильтон, — считается, что Север желает большего правительства, чем это целесообразно. На Севере считают, что предрассудки Юга несовместимы с необходимой степенью правительства и с достижением основных целей национального союза». Но, к счастью, по его словам, большинство людей в обеих частях предпочитают «свой истинный интерес — СОЮЗ». Конечно, Гамильтон предполагал, что позиция южан основана на простых «теоретических предрассудках», а позиция северян — на «великих и существенных национальных целях». [405]

К ужасу Вашингтона, заседания кабинета становились все более ожесточенными. Как вспоминал позже Джефферсон, они с Гамильтоном «ежедневно сходились в кабинете, как два петуха». [406] В конце августа 1792 года Вашингтон обратился к обоим секретарям с письмом, в котором призывал «более милосердно относиться к мнениям и поступкам друг друга». Он полагал, что разногласия между двумя людьми все ещё носят чисто личный характер, «поскольку я не могу заставить себя поверить, что эти меры пока являются обдуманными действиями решительно настроенной партии». Он призвал двух членов своего кабинета быть менее подозрительными и более терпимыми друг к другу. Если «один будет тянуть в одну сторону, а другой — в другую», то правительство «неизбежно будет разорвано», и «самая прекрасная перспектива счастья и процветания, которая когда-либо представлялась человеку, будет потеряна — возможно, навсегда!» [407]

Оба человека ответили Вашингтону в тот же день. Каждый из них изложил свои претензии к другому, чтобы оправдать свои действия. Гамильтон признал, что он мстил Джефферсону в прессе. Действительно, его статьи, опубликованные во второй половине 1792 года в «Газете Соединенных Штатов», нападали на Джефферсона по имени и, возможно, привели к непреднамеренному эффекту — возвышению Джефферсона до лидера республиканской оппозиции. Один федералист даже назвал Джефферсона «генералиссимусом» республиканских армий, а Мэдисона низвел до звания простого «генерала». [408]