Чтение онлайн

Американский энтузиазм по поводу Французской революции, казалось, был вполне способен втянуть Соединенные Штаты в такую же народную анархию. После описания ужасов и кровавых расправ, происходивших в Париже, федералист Джордж Кэбот из Массачусетса с тревогой спрашивал: «Не станет ли это или нечто подобное жалкой судьбой нашей страны?» [456]

Когда американцы узнали, что тридцативосьмилетний король Людовик XVI, правитель, который десятилетием ранее помог им отвоевать независимость у англичан, был казнен за государственную измену 21 января 1793 года, а 1 февраля 1793 года Французская республика объявила войну Англии, их раскол на федералистов и республиканцев усилился. Смысл Французской революции теперь вплетался в ссору, которую американцы вели между собой по поводу направления своей собственной революции.

В ТО ВРЕМЯ КАК ФЕДЕРАЛИСТЫ выражали ужас по поводу происходящего во Франции, республиканцы повсеместно приветствовали ликвидацию французской монархии, а некоторые из них даже приветствовали казнь бывшего благодетеля Америки Людовика XVI. Джефферсон не возражал против суда над королем и его казни; Людовик, по его словам, должен быть наказан «как другие преступники». Джеймс Монро назвал убийство короля всего лишь случайным вкладом «в гораздо более великое дело». Республиканская национальная газета даже пошутила по этому поводу — «Луи Капет потерял свой Капут». [457]

В то время как Джефферсон и республиканцы связывали судьбу Американской революции с успехом Французской революции, федералисты были полны решимости отличить их друг от друга. «Дай бог, чтобы сравнение было справедливым», — сказал Гамильтон в мае 1793 года. «Если бы мы могли разглядеть в зеркале французских дел ту же гуманность, тот же декорум, ту же серьезность, тот же порядок, то же достоинство, ту же торжественность, которые отличали ход Американской революции». Но, к сожалению, сказал он, между двумя революциями нет «реального сходства» — их «разница не менее велика, чем между Свободой и Развратом». [458] До конца десятилетия, если не на протяжении двух последующих столетий, американцам стало невозможно представить себе одну революцию без другой — хотя бы для того, чтобы противопоставить то, что многие американцы называли своей трезвой и консервативной революцией, радикальной и хаотичной Французской революции.

Большинство федералистов были убеждены, что радикальные народные и эгалитарные принципы Французской революции грозят развратить американское общество и превратить его в дикую и развратную демократию. Они обвиняли, что теории Вольтера, Руссо и Кондорсе, а также атеистическое якобинское мышление заражают моральную и религиозную культуру американцев. Принципы Французской революции, предупреждали они, «разрушат нас как общество», и их «следует бояться с точки зрения морали больше, чем тысячи желтых лихорадок с точки зрения физического здоровья». Лучше пусть Соединенные Штаты будут «стерты с лица земли, чем заражены французскими принципами», — заявлял довольно истеричный молодой Оливер Уолкотт-младший. [459] Для многих напуганных федералистов революционная Франция стала козлом отпущения за все, что они находили неправильным в Америке.

Однако некоторые из наиболее проницательных федералистов знали больше. Некоторые из них понимали, что Франция на самом деле не была источником демократических проблем Америки; настоящий источник, как они знали, находился в самой Америке. Хотя эти федералисты едва ли могли осознать, насколько их революция ускорила мощные демографические и экономические силы, лежащие в её основе, они прекрасно понимали, что демократия и равенство, от которых страдала Америка, были последствиями Американской, а не Французской революции. Подобно молодому юристу Джозефу Денни, который со временем стал редактором «Порт Фолио», одного из самых благородных журналов Америки, федералисты уважали «старых вигов 1775 года», но они также понимали, что эти виги развязали динамичные народные движения, которые распространялись повсюду. Именно принципы Американской революции, а не французское влияние, говорил Денни своим родителям в начале 1793 года, «дали Тарсу и Портным гражданский праздник и научили сброд, что они — наместники». [460]

Парады, гулянья и беспорядки низших сословий, которые уже давно были частью англо-американской жизни, в 1790-х годах приобрели новый, более тревожный характер. Федералистам, обеспокоенным слабостью нового национального правительства, все более частые народные празднества и фестивали в защиту свободы и равенства казались происками зарождающейся республиканской партии и, следовательно, угрозой общественному порядку.

Это ощущение угрозы было новым. На протяжении большей части XVIII века элита снисходительно относилась к народным обрядам и ритуалам как к сброду, который просто выпускает пар. Обычно эти народные праздники укрепляли существующие структуры власти, даже если иногда бросали им вызов. На самом деле, именно величие личного и общественного авторитета в прежние времена заставляло простых людей прибегать к насмешливым церемониям и ритуалам в качестве средства борьбы со своими унижениями и обидами. Такие кратковременные сатурналии правил общества на мгновение позволяли смиренным людям сдержанно выплеснуть свой сдерживаемый гнев. Следовательно, использование чучел и перемена ролей, когда мальчики, подмастерья и слуги на день становились королями, часто работало не на подрыв, а на подтверждение существующей иерархии общества.

Но федералистская элита не могла относиться к этим народным обрядам и ритуалам так же спокойно, как их колониальные предшественники XVIII века. Низшие слои населения не были столь низменными, как раньше; теперь они состояли из десятков тысяч тех, кто называл себя «средними слоями» — ремесленников, мелких фермеров, лавочников, мелких торговцев, всех тех, кто составлял основную часть республиканской партии Севера. И республиканцы, похоже, вовсе не были заинтересованы в подтверждении существующей структуры власти; они намеревались разрушить её и свалить всех «аристократов», которые до сих пор в ней господствовали. Это роднило их с товарищами по революции по другую сторону Атлантики.

Театр стал излюбленным местом для выражения народных чувств в пользу французов и против англичан. Когда в 1790-х годах в Филадельфии на сцене появился актер в британской форме, его освистали и зашипели представители среднего и низшего социальных слоев на галерке. Напрасно актер протестовал, что он всего лишь играет роль труса и хулигана. Зрители в Филадельфии, особенно на галерке, под угрозой насилия требовали, чтобы оркестры исполняли популярную французскую революционную песню «Ca Ira». Иногда страсть к французам выливалась в настоящее насилие. Например, бостонская публика пришла к выводу, что изображение комического французского персонажа в британской пьесе — это «клевета на характер всей французской нации», и выместила свой гнев, разгромив театр. Руководители театров в других местах знали достаточно, чтобы изменить реплики, которые могли бы оскорбить франкофилов среди зрителей. [461]

Французская революция, казалось, говорила от имени разгневанных и обиженных народов всего мира. Её нападки на аристократию лишь подтвердили, что борьба республиканцев против монархизма и аристократии федералистов имела всемирное значение. И ни один республиканец не был более горячим сторонником Французской революции, чем зарождающийся лидер партии Томас Джефферсон.

Будучи министром во Франции в 1780-х годах, Джефферсон с самого начала был вовлечен во Французскую революцию. Уже в 1788 году он был убежден, что французская нация, как он сказал Вашингтону, «пробудилась благодаря нашей революции». На протяжении всего периода 1787–1789 годов он поддерживал тесные отношения с Лафайетом и другими либеральными аристократами, которые стремились реформировать французскую монархию. Иногда он встречался с ними в своём доме и консультировал их по вопросам конституционной политики и процедур; он даже разработал хартию, которую можно было бы представить королю, и пересмотрел проект декларации прав, подготовленный Лафайетом. Его не взволновало падение Бастилии в июле 1789 года; он по-прежнему признавал, как и в 1787 году в ответ на восстание Шейса, что дерево свободы должно время от времени поливаться кровью тиранов и патриотов. Перед возвращением из Франции ранней осенью 1789 года он выразил свою уверенность в ходе Французской революции, которую он никогда полностью не терял. Он был убежденным франкофилом. В своём доме в Филадельфии в начале 1790-х годов он стремился воссоздать свою парижскую резиденцию 1780-х годов, с французской экономкой, французским кучером, французским вином, французской едой, французскими картинами и французской мебелью — все это должно было казаться федералистам зловещим. [462] Как заметил в 1792 году один из британских партнеров по ужину, Джефферсон в разговоре был «энергичным сторонником революций и падения аристократии… Фактически, как и его друг Т. Пейн, он не может жить иначе, как в условиях революции, и все события в Европе рассматриваются им только в том отношении, в каком они соотносятся с вероятностью того, что они приведут к революции». [463]

Для Джефферсона ставки, связанные с Французской революцией, не могли быть выше. Джефферсон не только считал, что успех Французской революции определит судьбу собственной революции в Америке, но, по его словам, если Французская революция будет успешной, «она рано или поздно распространится по всей Европе». Если же она потерпит неудачу, то Америка может отступить «на полпути к английской конституции», и «возрождение свободы» во всём мире будет серьёзно отброшено назад. [464]

Джефферсон, конечно, сожалел о гибели десятков тысяч людей, гильотинированных и убитых во время революционного безумия во Франции, 85 процентов из которых были простолюдинами; тем не менее, он считал, что эти казни и убийства были необходимы. «Свобода всей земли зависела от решения этого поединка, — сказал он в январе 1793 года, — и… я бы предпочел видеть половину земли опустошенной. Если бы в каждой стране остались только Адам и Ева, и они были бы свободны, было бы лучше, чем сейчас». [465] Ему становилось жарко при мысли о всех этих европейских тиранах, этих «негодяях», которые нападали на Францию и сопротивлялись распространению Французской революции; он мог только надеяться, что окончательный триумф Франции «приведет, наконец, королей, дворян и священников на эшафоты, которые они так долго заливали человеческой кровью». Какими бы экстремальными ни казались эти настроения, они, по мнению Джефферсона, «действительно были присущи 99 из ста наших граждан». [466]