Чтение онлайн

Даже часть Юга, как жаловался в 1803 году житель Северной Каролины, не была застрахована от новой эгалитарной политики. «Против него выдвинули роковое для Америки обвинение в аристократизме», — объяснял он поражение бывшего губернатора и сторонника федерализма Уильяма Дэви на выборах в Конгресс в 1803 году, — «и радикализм народа вызвал восстание против своего древнего лидера». Естественно, старый республиканец Джон Рэндольф был возмущен происходящим. Дела нации, говорил он своим коллегам-конгрессменам, были «переданы Тому, Дику и Гарри, отбросам розничной торговли политикой». [831]

Даже когда политические кандидаты не были обычными людьми, многие из них находили выгодным изображать себя таковыми. В кампании по выборам губернатора Нью-Йорка в 1807 году Дэниел Томпкинс, успешный юрист и выпускник Колумбийского колледжа, был представлен как простой «фермерский мальчик» в отличие от своего оппонента Моргана Льюиса, который был родственником аристократической семьи Ливингстон. Конечно, нью-йоркские федералисты в 1810 году попытались противопоставить Томпкинсу и республиканцам своего собственного плебейского кандидата, Джонаса Платта, «чьи привычки и манеры, — говорили федералисты, — такие же простые и республиканские, как у его соседей по деревне». В отличие от Томпкинса, Платт не был «городским адвокатом, который кутит в роскоши». [832] Пытаясь популяризировать республиканцев, федералисты, однако, в конечном итоге могли только проиграть, поскольку большинство республиканцев, по крайней мере на Севере, на самом деле были выходцами из более низких социальных слоев, чем федералисты.

Простые люди все чаще хотели видеть в качестве правителей непритязательных мужчин, которые не учились в колледже и не надували губы. Таким человеком был Саймон Снайдер, сын бедного механика из Ланкастера, штат Пенсильвания. Снайдер начал свою карьеру кожевником и подьячим, а образование получил, посещая вечернюю школу, где преподавал квакер. Со временем он стал владельцем магазина, мельницы и успешным бизнесменом, настолько успешным, что вскоре его назначили мировым судьей и судьей суда общей юрисдикции округа Нортумберленд, штат Пенсильвания. Вступив в ассамблею Пенсильвании в 1797 году, Снайдер стал спикером палаты представителей штата в 1802 году, а затем губернатором в 1808 году, но он так и не смог избавиться от своего низкого происхождения. Когда его избрали губернатором, он отказался от почетного караула на своей инаугурации. «Я ненавижу и презираю все показное, помпезное и парадное как антидемократическое…», — сказал он. «Я должен чувствовать себя крайне неловко», когда речь идет о подобной претенциозности. Когда оппоненты высмеивали неясное происхождение Снайдера и называли его и его последователей «клоудхопперами», он и его сторонники весьма проницательно подхватили этот эпитет и стали с гордостью носить его. Быть clodhopper в обществе clodhoppers стало источником политического успеха Снайдера. Снобистское Американское философское общество, базирующееся в Филадельфии, отреагировало на избрание Снайдера тем, что тихо отказалось от должности патрона, которую всегда занимал действующий губернатор. [833]

Чувство равенства распространилось по всему северному обществу и даже стало выражаться в одежде. В отличие от XVIII века, когда джентльмены часто носили разнообразную и яркую одежду, мужчины XIX века стали одеваться одинаково, в чёрные пальто и панталоны, как и подобает солидным и основательным бизнесменам, считавшим себя равными всем остальным мужчинам. [834]

К первому десятилетию XIX века многие джентльмены, такие как Бенджамин Латроуб, управляющий общественными зданиями при президенте Джефферсоне, считали, что демократия выходит из-под контроля. Хотя Латроб был хорошим республиканцем, он, тем не менее, жаловался в 1806 году итальянскому патриоту Филиппу Маццеи, что слишком много представителей в национальном правительстве Америки похожи на своих избирателей, они невежественны и «необучаемы». Филадельфия и её пригороды не послали в Конгресс ни одного литератора. Один конгрессмен, правда, был юристом, «но не выдающимся». Другой конгрессмен, по словам Латроб, был клерком в банке, а «остальные — простые фермеры». Из графства прислали кузнеца, а из-за реки — мясника. [835]

Мясник, о котором говорил Латроб, вероятно, был конгрессменом, который использовал свои щедрые франкировочные привилегии конгресса в Вашингтоне, чтобы отправлять своё белье домой для стирки. По мнению критиков, в этом не было ничего предосудительного, поскольку мясник-конгрессмен «был известен тем, что менял свою рубашку только раз в неделю». Когда мясник был приглашён на обед к президенту Джефферсону в Белый дом, он, по словам британского свидетеля, «заметив баранью ногу жалкого вида… не мог не забыть законодателя на несколько мгновений, выразив чувства своей профессии и воскликнув, что в его лавке никогда не должно быть места такой бараньей ноге». [836]

Латроб считал, что «идеальный ранг» джентльменов, «который установили нравы», практически исчез даже в городе Филадельфия. Латроуб признавал, что у такого эгалитарного общества есть «солидные и общие преимущества». «Но для культурного ума, для литератора, для любителя искусств», то есть для такого человека, как он, «оно представляет собой очень неприятную картину». Американское общество, основанное на «свободе, которая открывает все законные пути к богатству каждому в отдельности», сделало «всех граждан соперниками в погоне за богатством», что, в свою очередь, ослабило узы, связывающие их друг с другом, и сделало их безразличными к тому, как они зарабатывают деньги. [837]

СПРОС НА РАВЕНСТВО и меняющиеся представления о политическом лидерстве породили сильные партийные страсти. Федералисты и республиканцы Джефферсона, возможно, и не были современными партиями, но они все чаще вели себя как партии и вызывали сильную лояльность среди значительной части населения, особенно среди республиканцев. В 1809 году республиканский министр Уильям Бентли в Салеме, штат Массачусетс, заявил, что «партии ненавидят друг друга так же сильно, как французы и англичане ненавидят друг друга во время войны». Семьи распадались из-за политики, а работодатели увольняли своих сотрудников из-за партийных разногласий. Политические страсти, отмечал один английский гость, доходили даже до могилы. В 1808 году джефферсонец Натаниэль Эймс отказался присутствовать на похоронах своего брата Фишера Эймса после того, как федералисты Массачусетса «выхватили» «гнилой труп» и превратили погребение в одни из своих «политических похорон». [838] В Огайо в 1804 году враждебность республиканцев к федералистам привела к тому, что некоторые из них захотели изменить названия округов Гамильтон и Адамс — «республиканизм… сошел с ума», — признал один умеренный республиканец. Чувства федералистов были столь же высоки. Узнав о смерти республиканца, один из федералистов в 1808 году воскликнул: «Ещё один проклятый Богом демократ попал в ад, и я хотел бы, чтобы все они были там». [839]

Партийные настроения иногда приводили к насилию. «Три четверти дуэлей, которые происходили в Соединенных Штатах, были вызваны политическими спорами», — утверждал один из жителей Южной Каролины в 1805 году; такие драки были неизбежны до тех пор, пока «партийное насилие доходило до отвратительных пределов». [840] Но поскольку дуэли требовали, чтобы участники считали себя равными джентльменами, многие федералисты часто прибегали к избиению палками своих врагов-республиканцев.

Во время предвыборной кампании 1807 года в Олбани, штат Нью-Йорк, 17 апреля собрание республиканцев приняло резолюцию, ставящую под сомнение честность генерала Соломона Ван Ренсселаера, видного федералиста. 21 апреля Ван Ренсселаер разыскал Элишу Дженкинса, автора провокационной резолюции, и избил его тяжелой тростью, а затем топтал его ногами. Партийцы с каждой стороны вступили в схватку и превратили город, по словам одного из наблюдателей, в «бурное море голов, над которым грохотал лес тростей; огромное тело, то бросавшееся в одну сторону, то в другую, по мере того как прилив боя ослабевал или ослабевал». Девять дней спустя газета в Олбани благодарила за окончание избирательной кампании, которая привела к насилию, «мало напоминавшему мятеж и кровь». [841]

Самый известный эпизод партийного насилия того периода произошел в Массачусетсе в 1806 году, когда штат несколько месяцев разрывался на части из-за так называемого «политического убийства». Бенджамин Остин, видный и ревностный редактор-республиканец, известный своим острым языком и энергичными нападками на федералистов, публично упомянул «проклятого адвоката-федералиста». В ответ этот адвокат, молодой человек по имени Томас О. Селфридж, высокомерно потребовал опровержения и, когда Остин проигнорировал его, публично назвал Остина «трусом, лжецом и негодяем». Чтобы отомстить за оскорбление отца, сын Остина, восемнадцатилетний выпускник Гарварда, разыскал Селфриджа на улицах Бостона и ударил его тростью; Селфридж выхватил пистолет, который был у него при себе, выстрелил и убил молодого человека. Селфридж быстро сдался, чтобы, как он позже сказал, «сбежать в тюрьму, чтобы избежать ярости демократии». Суд над Селфриджем, на котором он был окончательно оправдан, ещё больше накалил страсти. Сам Селфридж ещё больше накалил атмосферу, опубликовав чрезвычайно оскорбительный памфлет. Враждебность, вызванная этим делом, сохранялась долгие годы. [842]

НО НЕ ТОЛЬКО партийная политика порождала насилие. Личное насилие было более распространено в Америке, чем в Англии. Во второй половине XVIII века количество убийств в Пенсильвании было в два раза выше, чем в Лондоне. В новых графствах Пенсильвании в 1780–1790-х годах нападения составляли более 40% всех обвинений, поступавших в большие жюри. Количество жалоб на личное насилие в штате резко возросло в десятилетия после революции. Число убийств в Чесапикском заливе и в глубинке на Юге переломило вековой спад и резко возросло как среди чернокожих, так и среди белых в бурные десятилетия после революции. В 1797 году в Нью-Йорке резко возросло число убийств. За двадцать шесть лет с 1770 по 1796 год в городе произошло всего семнадцать убийств, включая четыре, случившиеся в хаотичные 1783–1784 годы после эвакуации британцев. В 1797 году число убийств возросло и оставалось на этом уровне в течение последующих десятилетий, в результате чего за восемнадцать лет с 1797 по 1815 год было совершено в общей сложности восемьдесят убийств, включая одиннадцать за один только 1811 год. Не меньшую тревогу, особенно у ньюйоркца Сэмюэля Л. Митхилла, вызывал высокий уровень самоубийств в городе. В период с 1804 по 1808 год семьдесят пять взрослых покончили с собой, что, по мнению Митчилла, является следствием «болезненной психической конституции людей». [843]