Чтение онлайн

Южане даже смогли отреагировать на то, как Парсон Мейсон Уимс, автор самой популярной биографии Джорджа Вашингтона из когда-либо написанных, превратил аристократического отца своей страны в человека, который зарабатывал на жизнь таким же усердным трудом, как и обычный механик. Представляя Вашингтона как трудолюбивого бизнесмена, Уимс говорил от имени нового подрастающего поколения предпринимателей среднего звена и других людей, стремящихся вырваться вперёд. По его словам, он был полон решимости разрушить «пришедшее из страны лжи» представление, которое «пустило слишком глубокие корни среди некоторых, что „труд — это низкая жизнь, пригодная только для бедняков и рабов! и что одежда и удовольствия — единственные достижения для джентльмена!“». Уимс призывал всех молодых людей, которые, возможно, читают его книгу, «несмотря на скромное происхождение, низкое состояние и малое количество друзей, все равно думайте о Вашингтоне и НАДЕЙТЕСЬ». [889]

Конечно, поскольку аристократы-рабовладельцы Юга больше, чем кто-либо другой в обществе, зависели от труда других людей, чествовать себя как рабочих было, по меньшей мере, неловко. На самом деле, как только плантаторы прибегли к этому празднованию производительного труда, они обнаружили, что его можно легко обратить против них самих. Профессиональные юристы Виргинии, пытавшиеся отвоевать у джентльменов-любителей контроль над окружными судами, обвиняли плантаторов-аристократов в том, что те не воспитаны на «честном труде». Все, чем занимался представитель этого праздного дворянства, обвиняли юристы, — это «учился одеваться, танцевать, пить, курить, сквернословить, играть; питал неистовую страсть к весьма разумным, изящным и гуманным удовольствиям на дерне и в петушиной яме и долгое время отличался лучшими в стране лошадьми и петухами». В то же время адвокаты оказались открыты для тех же обвинений: они были непродуктивными паразитами, живущими за счет забот и тревог других людей. [890] Казалось, от каждого жителя Америки ожидали, что он станет рабочим или бизнесменом, — такого ожидания не было ни в одной другой стране мира.

КУЛЬТУРА РАДИКАЛЬНО МЕНЯЛАСЬ, особенно на Севере, и многие американцы, особенно представители старшего поколения, были напуганы тем, что молодая республика оказалась втянута в карусель получения и траты денег. Как сетовал Бенджамин Раш в 1809 году, на смену ценностям основателей пришла «любовь к деньгам». [891] Слишком многие из американцев казались поглощёнными эгоистичным преследованием своих собственных интересов. Американцы, которых федералист Джозеф Денни назвал «миром, где добывают пенни и фунты», всегда стремились торговаться; они относились ко всему, что им принадлежало, даже к своим домам, как к товару. [892] Английские путешественники были ошеломлены, увидев, как американцы продают свои земельные владения, чтобы заняться торговлей — обратное тому, к чему стремились англичане. Ничто не могло устоять перед приманкой денег. В самом сердце федералистской Новой Англии один предприимчивый янки даже увидел способ сделать деньги на ужасных беспорядках в Балтиморе. Через несколько недель после беспорядков этот мошенник из Нью-Хейвена организовал музейную экспозицию «Жестокости балтиморской полиции» в виде «группы восковых скульптур размером с жизнь» и брал за вход двадцать пять центов. [893]

Разумеется, многие, даже некоторые федералисты, стремились придать происходящему наилучший вид. Например, президент Йельского университета Тимоти Дуайт в своих публикациях стремился противостоять иностранной критике американского материализма, и поэтому в своих опубликованных комментариях, хотя и не в личных записях, он всегда старался подчеркнуть положительные стороны американского поведения. Американцы могли быть беспокойными авантюристами, писал он в своих «Путешествиях по Новой Англии и Нью-Йорку», но они также были предприимчивыми и разносторонними, «готовыми, разочаровавшись в одном виде бизнеса, перейти к другому, и приспособленными для ведения второго, или даже третьего, или четвертого, с таким же удобством и успехом, как если бы они были воспитаны ни для чего другого». [894]

Джеймс Салливан, уроженец штата Мэн, адвокат, ставший в 1807 году республиканским губернатором Массачусетса, попытался оправдать все эти попытки наживы, тем более что большинство мошенников были членами его собственной партии. В необычном аргументе, который ознаменовал уход аристократических страстей власти и славы и приход безобидных и скромных интересов обычного делания денег, Салливан предположил, что человек, который стремится только к приобретению собственности, «возможно, не тот хороший человек, за которого „кто-то решится умереть“; но он — персонаж, которого никому не нужно бояться». Более того, продвигая свои собственные интересы безобидным фрагментарным способом, он даже «продвигает интересы общества». Салливан отмечал тот факт, что старый аристократический мир великодушных и амбициозных Гамильтонов и Бёрров, героических, но опасных, уступает место новому миру простых бизнесменов среднего звена, обыденных, но безопасных. Честолюбие, которое до сих пор ассоциировалось со стремлением к аристократическим отличиям, стало приручаться и одомашниваться. Простые люди теперь были способны на амбиции — стремление к совершенствованию или выгоде — без того, чтобы их считали эгоистами или корыстолюбцами, что стало одобрением особого вида успеха, имевшего необычайную культурную силу. [895]

Многие другие, однако, были напуганы и сбиты с толку тем, что, казалось, все общество поглощено зарабатыванием денег и погоней за «разрушающими душу долларами». Слишком многие мчались вперёд в поисках успеха, не заботясь ни о благе коллектива, ни о тех, кто потерпел неудачу и остался позади. Литераторы с разными вкусами — от Филипа Френо до Чарльза Брокдена Брауна и Вашингтона Ирвинга — наполняли эфир сатирическими жалобами или анализом происходящего. «Это нация торгашей и лавочников», — жаловался Браун на своих соотечественников в 1803 году. «Деньги поглощают все их страсти и увлечения». Такие писатели-фантазеры не хотели иметь ничего общего с людьми, как выразился один балтиморский редактор, «которые погружены в бизнес, чьи души посвящены исключительно погоне за богатством, которые не допускают никаких идей, чтобы вторгнуться в их спекуляции или нарушить их расчеты по бирже, страхованию и банковским акциям». [896] Хотя писатели, профессора и поэты стремились к патриотизму, многие из них опасались, что общество, поглощённое бизнесом и зарабатыванием денег, не только не будет способствовать развитию искусства и других тонкостей жизни, но и в конце концов распадется на части в оргии эгоизма.

В начале своего президентства в 1802 году Джефферсон сказал только что прибывшему иммигранту Джозефу Пристли, что теолог-ученый стал частью грандиозного эксперимента по свободе, эксперимента, в котором американцы «действуют от имени всего человечества». Именно потому, что американцы пользовались свободами, в которых было отказано остальному человечеству, говорил Джефферсон, они «обязаны доказать, какова степень свободы и самоуправления, в которой общество может решиться оставить своих отдельных членов». К концу правления Джефферсона в 1809 году некоторые американцы, в основном федералисты, считали, что эксперимент провалился, что степень свободы, предоставленная отдельным людям, уже зашла слишком далеко. [897]

Александр Гамильтон всегда смотрел на восток, в сторону Европы. Томас Джефферсон, напротив, был обращен на запад, в сторону трансаппалачской территории и даже земель за Миссисипи. Хотя сам Джефферсон никогда не путешествовал дальше гор Голубого хребта, он был одержим Западом. Как он сказал в 1781 году, он всегда испытывал «особое доверие к людям с западной стороны гор». [898] Только продвигаясь на запад, считал Джефферсон, американцы смогут сохранить своё республиканское общество независимых фермеров и избежать страданий концентрированных городских рабочих классов Европы. Действительно, экспансивный Запад был способен искупить вину нации, если её восточные части когда-нибудь станут коррумпированными. «Расширяя империю свободы, — говорил Джефферсон, — мы умножаем её помощников и обеспечиваем новые источники обновления, если её принципы в любой момент выродятся в тех частях нашей страны, которые их породили». [899]

Джефферсон был самым экспансионистски настроенным президентом в истории Америки, твёрдо верившим в то, что можно назвать демографическим империализмом. Уже в 1786 году он считал, что Соединенные Штаты могут стать «гнездом, из которого должна быть заселена вся Америка, Северная и Южная», создав то, что он не раз называл «империей свободы». «Империя» для него не означала принудительного господства над чужими народами; напротив, она означала нацию граждан, расселенную по обширным территориям. Однако Британская империя придала этому термину достаточно двусмысленности, чтобы придать некоторую иронию его использованию Джефферсоном. [900]

Хотя к 1801 году Соединенные Штаты были ограничены Великобританией и Испанией на северных и южных границах Америки и индейцами на Западе, «невозможно, — сказал Джефферсон губернатору Виргинии Джеймсу Монро в 1801 году, — не предвкушать далёкие времена, когда наше быстрое размножение выйдет за эти пределы и покроет весь северный, если не южный континент, народом, живущим по схожим законам». [901] Это видение принадлежало не только Джефферсону. Жители этой империи, — писал в 1784 году Томас Хатчинс, первый американский географ, — «не подвергаясь ни малейшей опасности от нападений из любой другой части земного шара, будут в состоянии охватить всю его торговлю и не только стать владыками Америки, но и в полной безопасности владеть морями всего мира, которыми до них пользовались их предки». [902]

Иностранные наблюдатели могли лишь изумленно качать головой, глядя на численность и скорость миграции американцев на Запад. «Старая Америка, — говорил недавний английский иммигрант Моррис Биркбек, — похоже, распадается и движется на запад». [903] Переселенцы образовали большой треугольный клин поселений, доходящий до реки Миссисипи. Его северная сторона проходила от Нью-Йорка вдоль реки Огайо, южная — от восточной Джорджии через Теннесси, и все стороны встречались в вершине — Сент-Луисе. Внутри этого огромного треугольника люди распределялись бессистемно, огромные участки оставались практически незанятыми или малонаселенными индейцами. [904]