Чтение онлайн

Газеты, которые начали формировать основу для партийной организации и идентичности в 1790-х годах, продолжали расти в количестве и политическом значении в ответ на конкурентную партийную атмосферу. Несмотря на аресты печатников и редакторов в соответствии с Законом о подстрекательстве, в 1800 году количество республиканских газет неожиданно выросло: в том году вышло восемьдесят пять республиканских газет, что на две трети больше, чем существовало до принятия этого закона. Все эти партийные газеты, как правило, создавали неформальную сеть, связывавшую республиканцев по всей стране. Новости из филадельфийской «Авроры» Уильяма Дуэйна, идеологического центра партии, всего за несколько дней могли дойти до Питтсфилда, штат Массачусетс, или Роли, Северная Каролина. Неудивительно, что представители обеих партий были убеждены, что республиканцы обязаны своей массовой победой в 1800 году силе своей значительно расширившейся и открыто пристрастной прессы. «Могучая волна общественного мнения, — сказал Джефферсон в 1801 году, — прокатилась по стране». [773]

Подстегиваемые успехом республиканцев, федералисты стремились создать конкурирующие газеты. В 1801 году Гамильтон всего за несколько недель собрал десять тысяч долларов и запустил флагманскую газету New York Evening Post. В течение первого десятилетия XIX века федералисты создали десятки газет, «разжигая» то, что один историк назвал «журналистской гонкой вооружений с республиканцами». По словам Фишера Эймса, теперь они как никогда понимали, что «с общественным мнением нужно работать; его нужно очистить от опасных заблуждений, которыми оно заражено; и, прежде всего, его нужно пробудить от преобладающей апатии». [774]

В ПЕРВЫЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ XIX века американцы осознали, что общественное мнение, «этот невидимый страж чести, этот орлиный глаз, следящий за действиями людей, этот неумолимый судья людей и манер, этот арбитр, которого не могут успокоить ни слезы, ни изобретательность, и чьи ужасные решения невозможно обжаловать», стало «жизненно важным принципом», лежащим в основе американского правительства, общества и культуры. [775]

Почти каждый образованный человек в англо-американском мире верил в силу общественного мнения и бесконечно говорил об этом. Действительно, люди были так озабочены своей репутацией и честью именно потому, что их сильно беспокоило мнение окружающих. Однако под словом «общественность», как и под словом «общество», джентльмены XVIII века обычно подразумевали «разумную его часть», а не «невежественную вульгарную». [776] Когда в 1791 году Мэдисон, вторя Дэвиду Юму и другим, сказал, что общественное мнение является «настоящим сувереном» в любом свободном правительстве, он все ещё воспринимал его как интеллектуальный продукт ограниченных кругов «философски и патриотически настроенных граждан, которые культивируют свой разум». Именно поэтому он опасался, что огромные размеры Соединенных Штатов сделают изолированного индивида незначительным в его собственных глазах и облегчат фабрикацию мнения немногими. [777] Другие американцы, однако, приходили к тому, что в самой обширности страны и в самой незначительности одинокого человека видели спасительные источники общего мнения, которому можно доверять.

Закон о подстрекательстве 1798 года стал решающим моментом в развитии американской идеи общественного мнения. Его принятие вызвало дебаты, которые вышли далеко за рамки свободы слова или свободы прессы; в конечном итоге они затронули саму природу интеллектуальной жизни Америки. Дебаты, перекинувшиеся на первые годы XIX века, выявили логику интеллектуального опыта Америки со времен революции и в процессе подорвали основы элитарного классического мира XVIII века, на котором стояли основатели.

В Законе о подстрекательстве 1798 года федералисты посчитали, что проявили великодушие, изменив концепцию общего права о подстрекательстве к клевете и введя в действие защиту Зенгера. Они не только позволили присяжным определять, что является подстрекательством, но и сделали правду защитой, заявив, что наказанию подлежат только те заявления, которые являются «ложными, скандальными и злонамеренными». Но ярые республиканские полемисты не захотели участвовать в этом великодушии. В ходе дебатов по поводу закона о подстрекательстве республиканские теоретики-либералы, включая Джорджа Хэя из Виргинии и Туниса Уортмана из Нью-Йорка, отвергли как старые ограничения свободы прессы, предусмотренные общим правом, так и новое юридическое признание различия между истинностью и ложностью мнения, которое федералисты включили в закон о подстрекательстве. В то время как федералисты придерживались принятого в XVIII веке представления о том, что «истины» постоянны и универсальны и могут быть открыты просвещенными и разумными людьми, республиканские либертарианцы утверждали, что мнения о правительстве и правителях многочисленны и разнообразны и их истинность не может быть определена только отдельными судьями и присяжными, какими бы разумными они ни были. Поэтому они пришли к выводу, что все политические мнения — то есть слова в отличие от явных действий — даже те мнения, которые были «ложными, скандальными и злонамеренными», должны, по словам Джефферсона, «стоять нетронутыми как памятники безопасности, с которой можно терпеть ошибки во мнениях, когда разум остается свободным для борьбы с ними». [778]

Федералисты были ошеломлены. «Как… права народа могут требовать свободы произносить неправду?» — спрашивали они. «Как может быть правильным делать неправду?» [779] Ни тогда, ни позже ответить на этот вопрос было нелегко. «Истина, — говорили федералисты, — имеет только одну сторону, и прислушиваться к заблуждениям и лжи — действительно странный путь к познанию истины». Любое представление о множественности и вариативности истин породило бы «всеобщую неопределенность, всеобщее страдание» и «пустило бы под откос всю мораль». Людям необходимо было знать «критерий, по которому мы можем с уверенностью определить, кто прав, а кто виноват». [780]

Большинство республиканцев считали, что не могут полностью отрицать возможность правды и лжи в политических убеждениях, и поэтому они опирались на непрочное различие между принципами и мнениями, разработанное Джефферсоном в его первой инаугурационной речи. Принципы, казалось, были твёрдыми и неподвижными, а мнения — мягкими и изменчивыми; поэтому, говорил Джефферсон, «любое различие во мнениях не является различием в принципах». Подразумевалось, как предположил Бенджамин Раш, что индивидуальные мнения не имеют такого значения, как в прошлом, и по этой причине таким индивидуальным мнениям может быть позволено самое свободное выражение. [781]

В конечном счете, такие различия стали понятны благодаря предположению республиканцев о том, что мнения о политике больше не являются монополией образованных и аристократических кругов. Не только истинные, ложные и даже злобные мнения должны быть одинаково терпимы, но и каждый человек в обществе должен иметь равные возможности для их выражения. Искренность и честность, утверждали республиканские полемисты, были гораздо важнее для формулирования окончательной политической истины, чем образованность и вычурные слова, которые часто использовались для обмана и диссимуляции. Истина на самом деле была творением многих голосов и многих умов, ни один из которых не был важнее другого и каждый из которых вносил свой отдельный и одинаково значимый вклад в целое. Одиночные мнения отдельных людей теперь могли иметь меньшее значение, но в своей статистической совокупности они теперь складывались в нечто гораздо более значительное, чем когда-либо существовавшее прежде, в нечто, что нью-йоркский республиканец Тунис Уортман назвал «чрезвычайно сложным термином „общественное мнение“». [782]

Поскольку американское общество не было той органической иерархией с «интеллектуальным единством», к которой стремились федералисты, общественное мнение в Америке, утверждал Уортман, самый артистичный из новых республиканских либертарианцев, не могло больше быть следствием интеллектуального лидерства нескольких ученых джентльменов. Общее общественное мнение — это просто «совокупность индивидуальных чувств», совокупный продукт множества умов, думающих и размышляющих независимо друг от друга, передающих свои идеи разными способами, в результате чего мнения сталкиваются и смешиваются друг с другом, уточняются и корректируются, что приводит к «окончательному триумфу Истины». Такому продукту, такому общественному мнению, можно доверять, потому что у него столько источников, столько голосов и умов, все они взаимодействуют, и ни один привилегированный человек или группа не могут манипулировать или доминировать над целым. [783] Подобно примеру религиозного разнообразия в Америке, к которому многие прибегали для объяснения своей новой уверенности в общественном мнении, отдельные мнения, которым позволялось свободно циркулировать, в силу своей непохожести выступали, по словам Джефферсона, в роли «цензора» друг над другом и обществом, выполняя ту роль, которую древние и августейшие англичане начала XVIII века ожидали от героических личностей и поэтов-сатириков. [784]

Эта обширная, безличная и демократическая идея общественного мнения вскоре стала доминировать во всей американской интеллектуальной жизни. Во всех начинаниях — будь то искусство, язык, медицина или политика — знатоки, профессора, доктора и государственные деятели должны были уступать перед силой коллективного мнения народа. Эта концепция общественного мнения, — с отвращением говорил федералист Теодор Седжвик, — «из всех вещей наиболее разрушительна для личной независимости и того веса характера, которым должен обладать великий человек». [785] Но неважно, это было мнение народа, и ему можно было доверять, потому что никто его не контролировал и каждый вносил в него свой вклад. «Общественное мнение, — говорил профессор Гарвардского университета Сэмюэл Уильямс, — будет гораздо ближе к истине, чем рассуждения и изыскания спекулянтов и заинтересованных лиц». Даже в вопросах художественного вкуса, заявил Джозеф Хопкинсон перед Пенсильванской академией изящных искусств в 1810 году, «общественное мнение в большем количестве случаев одерживало верх над критиками и знатоками». Конечно, федералисты предупреждали, что правительство, зависящее исключительно от общественного мнения, — это простая «демократия», в которой «мнение меняется под влиянием любого каприза». [786] Но пути назад уже не было. Ни в одной стране мира общественное мнение не становилось более влиятельным и могущественным, чем во все более демократической Америке.

ИЗ-ЗА ЭТОЙ НЕУСТАННОЙ ДЕМОКРАТИЗАЦИИ, федералисты больше никогда не смогли собрать такую силу на выборах, как в 1790-х. На выборах 1802 года республиканцы увеличили свою силу в Конгрессе. В 1804 году федералисты выдвинули на пост президента Чарльза Козуорта Пинкни, известного под именем XYZ, но он смог набрать лишь 14 голосов выборщиков против 162 голосов Джефферсона. Джефферсон получил голоса избирателей всех штатов, кроме Коннектикута и Делавэра и двух голосов Мэриленда. Даже Массачусетс отдал предпочтение Джефферсону. В 1808 году Пинкни добился большего — 47 против 122 голосов выборщиков у Мэдисона. Хотя федералисты продолжали выдвигать кандидатов в президенты вплоть до выборов 1816 года, их электоральная сила была постоянно слабой и ограничивалась Новой Англией. Но даже в их оплоте — Новой Англии — начали появляться трещины. Республиканцы начали побеждать на местных выборах, и к 1807 году в Массачусетсе было больше республиканцев, чем конгрессменов-федералистов.