Чтение онлайн

Люди находили самые разные объяснения необычным студенческим волнениям. Одни считали, что студенты слишком много читали Уильяма Годвина и Томаса Пейна и что французские революционные принципы якобинства и атеизма заразили их юные умы. Другие полагали, что все эти богатые сыновья элиты были избалованными детьми, у которых было слишком много денег, чтобы тратить их, особенно на виски и ром. Другие считали, что эти сыновья основателей, в основном федералисты, просто хотели заявить о своей мужественности и доказать свой патриотизм, особенно ссылаясь на квазивойну 1798 года, из-за которой эти молодые люди «жаждали войны». Другие считали, что бунтующие студенты просто переживают Революцию своих отцов. Как писал один из студентов Брауна о восстании 1800 года: «Ничего, кроме беспорядка и неразберихи! Никакого уважения к начальству. Действительно, сэр, дух 75-го года проявился в самых ярких красках». [869]

Другие же полагали, что студенческие беспорядки проистекают из более глубоких пороков общества, из всего того, что республиканцы Джефферсона, захватившие власть в 1801 году, стали представлять собой в социальном и культурном плане. Как заявил в 1809 году президент Вермонтского университета,

РЕВОЛЮЦИЯ ПРЕДСТАВЛЯЛА собой атаку на патриархальную монархию, и эта атака стала распространяться по всему обществу. Напрасно консерваторы жаловались, что слишком много людей оказались в плену «ложных представлений о свободе». Сведя все виды зависимости в обществе либо к свободным, либо к рабам, Революция сделала для белых мужчин все более невозможным принятие любого зависимого положения. Они были, как они говорили начальству, патерналистски пытавшемуся вмешаться в их личные дела, «свободными и независимыми». [871] Подневольный труд любого рода в ранней Республике внезапно стал аномалией и анахронизмом. В 1784 году в Нью-Йорке группа людей, считавшая, что подневольный труд «противоречит… идее свободы, которую эта страна так счастливо утвердила», выпустила на берег целый корабль слуг-иммигрантов и организовала общественные подписки для оплаты их проезда. Уже в 1775 году в Филадельфии доля несвободной рабочей силы, состоящей из слуг и рабов, сократилась до 13% с 40–50%, которые составляли её в середине XVIII века. К 1800 году менее 2% городской рабочей силы оставались несвободными. Вскоре кабальное рабство, существовавшее на протяжении веков, исчезло вовсе. [872]

В условиях, когда республиканская культура говорила только о свободе, равенстве и независимости, содержание даже наемных слуг, работавших за зарплату, становилось проблемой. В руководствах восемнадцатого века не уделялось много места правильному поведению хозяев по отношению к слугам, поскольку зависимость и подневольность считались само собой разумеющимися. Но новые хозяева девятнадцатого века, особенно те, кто находился в среднем достатке, стали осознавать свои отношения и нуждались в советах о том, как обращаться с людьми, которые должны были быть ниже их по положению в культуре, ценившей равенство. «Подневольный труд противоречит естественным правам человека, — говорилось в одном из таких руководств в 1816 году, — его следует смягчить, насколько это возможно, и заставить слуг как можно меньше чувствовать своё положение». Многие хозяева среднего звена не были уверены в собственном статусе, но им приходилось иметь дело со слугами, которые, возможно, не сильно отличались от них по происхождению. Поэтому они нуждались в советах, как разговаривать со слугами, как просить их выполнять задания и как сохранять дистанцию, не проявляя при этом недоброжелательности или презрения. [873]

В этой эгалитарной атмосфере было трудно контролировать слуг или даже найти их. Поскольку некоторые американцы пришли к выводу, что практика содержания слуг «крайне антиреспубликанская», слуги сопротивлялись последствиям этого статуса. Они отказывались называть своих работодателей «хозяином» или «хозяйкой»; для многих термин «босс», происходящий от голландского слова «хозяин», стал эвфемистической заменой. Один священник из штата Мэн предпочитал эвфемизм «помощь», применяемый к домашней служанке, которой он восхищался, потому что, в отличие от слова «слуга», он подразумевал «чувство независимости и надежду подняться в мире» — то, на что эта молодая женщина и многие другие американцы были все более способны. [874]

С исчезновением подневольного труда чёрное рабство стало более заметным и более своеобразным, чем в прошлом, а наемные белые слуги сопротивлялись любой идентификации с чёрными рабами. Один иностранный путешественник был поражен, обнаружив, что белая женщина-домработница отказывается признать, что она служанка и что она живёт в доме своего хозяина. Она была просто «прислугой» и только «гостила» в доме. «Я хочу, чтобы ты знал, парень, — возмущенно сказала она иностранцу, — что я не сарвант; никто, кроме негров, не является сарвантом». Белые слуги часто требовали садиться за стол со своими хозяевами и хозяйками, оправдывая своё требование тем, что они живут в свободной стране и что ни к одному свободнорожденному американцу нельзя относиться как к слуге. Невестка Уильяма Купера не могла поверить дерзкому поведению слуг. Она обвинила во всём «достоинство янки и идеи Свободы, которые являются лишь наглостью». Поскольку янки начала XIX века вовсе не стремились стать чьей-то прислугой, бостонцу Харрисону Грею Отису пришлось нанимать франкоговорящих немцев, которые вскоре переняли новоанглийские обычаи и взбунтовались против того, чтобы быть слугами. В 1811 году сын Джона Джея в обычной жалобе сообщал, что у его дяди проблемы со слугами, которые «становятся все более и более неуправляемыми». [875]

Поскольку на Юге, где царило рабство, почти не было нужды в наемной прислуге, проблема слуг была в основном ограничена Севером. Отчаявшиеся потенциальные хозяева в нескольких северных городах в конце концов были вынуждены создать организации для поощрения верных домашних слуг. Эти организации были призваны уменьшить постоянную мобильность слуг и искоренить коварную практику, когда хозяева переманивали чужих слуг к себе в дом. Однако, несмотря на все эти усилия, проблема поиска и удержания хороших слуг сохранялась и продолжала беспокоить многих американцев на протяжении всего XIX века.

Из-за проблемы со слугами американцы в 1790-х годах начали строить отели как общественные резиденции. Нью-Йоркский отель, построенный в 1794 году, содержал 137 номеров и множество общественных помещений. Эти гостиницы совмещали в себе и питание, и проживание, предоставляли частные спальные комнаты, запрещали давать чаевые и часто были заняты постоянными постояльцами. Многие находили такой вариант дешевле, чем заводить хозяйство со слугами, которых было так трудно приобрести и с которыми было трудно иметь дело. Иностранцы считали такие гостиницы и пансионы специфически американскими заведениями. [876]

К НАЧАЛУ XIX ВЕКА многое из того, что осталось от традиционной иерархии XVIII века, было разрушено социальными и экономическими изменениями и оправдано республиканским стремлением к равенству. Подмастерья больше не были просто иждивенцами в семье; они становились стажерами в бизнесе, который все чаще велся вне семьи. Мастер становился все меньше патриархом в ремесле и все больше работодателем, розничным торговцем или бизнесменом. Ремесленники все реже выполняли работу на заказ для конкретных заказчиков и вместо этого производили все больше готовых изделий для массового распространения на обезличенных рынках потребителей. Кабинетные мастера начали заполнять склады разнообразными предметами мебели для продажи на современный манер. Безличные денежные выплаты заработной платы заменили старые патерналистские отношения между мастерами и подмастерьями, что привело к тому, что эти свободные подмастерья стали перемещаться все чаще. Например, среднее время работы подмастерьев в одной филадельфийской мастерской в период с 1795 по 1803 год составляло шесть месяцев. [877]

Хотя и мастера, и подмастерья пытались сохранить традиционную фикцию, что они связаны друг с другом ради «блага ремесла», они все больше воспринимали себя как работодателей и работников с разными интересами. Наблюдатели приветствовали тот факт, что ученики, подмастерья и мастера каждого ремесла прошли вместе в федеральном шествии в Филадельфии 4 июля 1788 года, однако определенная напряженность и расхождение интересов уже были заметны. В 1780–1790-х годах некоторые подмастерья в различных ремеслах организовывались против организаций своих мастеров, запрещали работодателям посещать их собрания и заявляли, что «интересы подмастерьев раздельны и в некоторых отношениях противоположны интересам их работодателей». [878]

В XVIII веке ремесленники уже участвовали в забастовках, но это были забастовки всего ремесла против общества, когда они отказывались от своих услуг или товаров до тех пор, пока не были сняты какие-то ограничения, наложенные обществом на их ремесло. Однако теперь забастовки происходили внутри самих ремесел, и подмастерья-работники выступали против своих хозяев-работодателей, пока их зарплата или другие условия труда не были улучшены. В 1796 году в Филадельфии подмастерья-краснодеревщики успешно провели забастовку, добившись повышения зарплаты, которая составила около доллара в день и включала в себя положение о повышении стоимости жизни. Чтобы укрепить солидарность рабочих, подмастерья одного ремесла и города стали призывать подмастерьев других ремесел и городов объединиться в профсоюз для защиты общих интересов от враждебных мастеров. В период с 1786 по 1816 год произошло по меньшей мере двенадцать крупных забастовок различных подмастерьев — первые в истории Америки крупные забастовки работников против работодателей. [879]