Чтение онлайн

Трудно оценить степень невежества европейцев относительно Западного полушария даже в XVIII веке. Поскольку Александр фон Гумбольдт ещё не совершил своих путешествий и не опубликовал свои открытия, даже образованные европейцы имели странные представления о Новом Свете. Конечно, вначале европейцы ожидали, что климат Америки будет похож на климат Старого Света. Действительно, «климат» описывался, как, например, в «Американской географии» Джедидии Морзе (1796), как пояс земной поверхности между двумя заданными параллелями широты. Люди предполагали, что места, находящиеся на одинаковом расстоянии от полюсов или экватора, будут иметь одинаковый климат, и были удивлены, обнаружив обратное. Широта Лондона была севернее Ньюфаундленда, широта Рима была почти такой же, как у Нью-Йорка. Однако климат этих мест на одной и той же широте был очень разным. Именно из этого ощущения разницы между Старым и Новым Светом и порожденной им молвы Бюффон сфабриковал свои научные выводы. [967]

Теории великого натуралиста о Новом Свете были подхвачены другими, в том числе Корнелем де По, аббатом Рейналем и шотландским историком Уильямом Робертсоном, и через этих авторов вошли в массовое представление об Америке в конце XVIII века. [968] Естественно, те американцы, которые узнали о выводах Бюффона, были встревожены. Если научные утверждения Бюффона были верны, то шансы на успех нового американского республиканского эксперимента были невелики, и предсказания пессимистично настроенных европейцев относительно будущего Нового Света оказались бы верными. Для многих англичан и европейцев XVIII века термин «американец» часто вызывал в воображении образы нерафинированных, если не варварских людей, вырождающихся и расово неполноценных дворняг, живущих среди африканских рабов и индейских дикарей за тысячи миль от цивилизации. Гессенские солдаты, прибывшие в Нью-Йорк в 1776 году, с удивлением обнаружили, что в Новом Свете действительно много белых людей. [969] Теперь лучшие научные теории того времени, казалось, подкрепляли эти популярные в Европе представления о вырождении Нового Света.

Конечно, большинство американцев из поколения, последовавшего за Революцией, не позволили этим английским и европейским обвинениям серьёзно омрачить их оптимизм и энтузиазм в отношении будущего. Вместо этого они реагировали на них возмущенным отрицанием, преувеличенным хвастовством или обширными научными сравнениями. Возможно, признавал Джефферсон, в Америке выпадает в два раза больше осадков, чем в Европе, но в Америке, по его словам, они выпадают «в два раза реже». [970]

И все же некоторые американцы, похоже, испытывали скрытое беспокойство по поводу того, что европейские критики, возможно, всё-таки правы. Казалось, что в климате Америки есть что-то особенное. В одних и тех же регионах, где зимой температура значительно ниже нуля, летом стояла жара, близкая к ста градусам по Фаренгейту; нередки были и колебания в сорок градусов по Фаренгейту за двадцать четыре часа. Ни в одном месте Европы не было таких радикальных колебаний температуры. Американский климат, однако, казался более влажным. Влажность часто была высокой, а обильные дожди чередовались с необычным количеством солнечных безоблачных дней. Некоторые предполагали, что эти особенности объясняются тем, что в Америке так много невозделанных земель и так много густых лесов. Считалось, что когда-то климат Европы был похож на американский, но после того, как большинство деревьев было вырублено, климат изменился.

Разрушительные эпидемии желтой лихорадки, вспыхнувшие в американских городах в этот период, начиная с катастрофы в Филадельфии в 1793 году (от которой погибло 10 процентов населения), не были повторены в других странах западного мира. Это привело некоторых американцев, включая Джефферсона, к выводу, что болезнь действительно «свойственна нашей стране». Поскольку в средней и северной частях Европы солнце светило редко, европейцы могли «спокойно строить города из цельных блоков, не порождая болезней». Но необычная атмосфера Америки — безоблачное небо, сильная жара и влажность — сбраживала мусор и грязь в американских городах, создавая гниение, которое выделяло сточные воды и болезнетворные жидкости, порождавшие болезни; поэтому в Америке, говорил Джефферсон, «люди не могут безнаказанно наваливаться друг на друга». Он надеялся, что из этих эпидемий желтой лихорадки может выйти что-то хорошее: Американцы, возможно, не будут строить такие огромные разросшиеся города, какие существовали в Европе. [971]

Хотя по европейским меркам американские города не отличались многолюдностью и грязью, многие американцы решили, что их необычный климат требует иной планировки городов, чем в Старом Свете. Обновление городов в начале Республики было вызвано этими опасениями. Джефферсон особенно беспокоился о Новом Орлеане, который обещал стать «величайшим городом, который когда-либо видел мир». «Нет на земном шаре места, — говорил он, — куда бы обязательно стекались продукты столь огромной плодородной страны». Но, к сожалению, в то же время «нет места, где бы так сильно опасались желтой лихорадки». Он решил, что Новый Орлеан и другие американские города должны «взять на вооружение» план, в котором «белые площади будут открыты и не застроены навечно, и засажены деревьями». [972]

Не только Джефферсон, но и многие другие ведущие интеллектуалы того времени, такие как Бенджамин Раш, Ной Уэбстер, Сэмюэл Л. Митхилл и Бенджамин Латроб, также разрабатывали планы по очистке и обновлению американских городов. Но доктор Чарльз Колдуэлл, филадельфийский врач, был тем, кто разработал самые тщательные планы обновления городов, чтобы справиться с выхлопными газами, которые, предположительно, вызывали желтую лихорадку. Колдуэлл считал, что все американские города, которые были просто «огромными фабриками этого лихорадочного яда», должны быть перестроены в соответствии с необычным климатом страны, требующим возвышенных зданий, множества площадей и большого количества деревьев, особенно ломбардских тополей, которые лучше всего впитывали миазмы и выделяли живительный воздух.

Колдуэлл, похоже, признал, что европейцы были правы в своих суждениях о климате Америки. Вместо того чтобы опровергнуть обвинения европейцев, он перевернул их, заявив, что климат Америки просто более грандиозен, чем любой другой. «Природа, — сказал он в своей речи в 1802 году, — была более гигантской в своих действиях» в Америке. «По сравнению с нашей природой, как скромны горы, реки, озера и катаракты Старого Света». По его словам, вполне логично, что болезни в Америке сильнее и мощнее, чем в других местах. «Наши болезни не только встречаются чаще, но и стремятся к тому же масштабу величия, что и другие наши явления». [973]

Озабоченность американцев климатом, вызывающим эти болезни, проистекала из их представления эпохи Просвещения о том, что люди являются продуктом опыта и внешних обстоятельств. Поскольку, как считало большинство людей, все люди произошли от одного и того же начала, как записано в книге Бытия, только влияние окружающей среды с течением времени могло объяснить очевидные различия между ними. Даже цвет кожи объяснялся с точки зрения окружающей среды. Многие считали, что чернота негров происходит от интенсивного африканского солнца — что каким-то образом кожа африканцев обгорела. В своеобразном климате Америки, считали некоторые американцы, кожа афроамериканцев постепенно станет светлее и, возможно, в конце концов побелеет. Историк из Южной Каролины Дэвид Рамзи, который считал, что «все люди изначально одинаковы и различаются лишь в силу случайных обстоятельств», утверждал, что «через несколько столетий негры потеряют свой чёрный цвет. Я думаю, что сейчас в Джерси они менее чёрные, чем в Каролине». [974]

Весь этот акцент на влиянии климата имел зловещие последствия для американцев. Если климат Нового Света был достаточно мощным, чтобы вызвать особые американские болезни или повлиять на цвет кожи людей, то обвинения Бюффона были очень серьёзными. Собственно, они и легли в основу единственной книги, которую когда-либо написал Томас Джефферсон.

В своих «Записках о штате Виргиния» (впервые опубликованных во французском издании в 1785 году; первое американское издание вышло в 1787 году, ещё два в 1800 году и пять новых изданий в 1801 году) Джефферсон систематически пытался ответить на знаменитые теории Бюффона; более того, он попросил, чтобы один из первых экземпляров его книги был доставлен непосредственно великому натуралисту. Те части книги, которые сегодня часто пропускаются или полностью исключаются в современных сокращенных изданиях, — таблицы и статистические данные о животных, которые Джефферсон собрал в «Запросе VI», — как раз и являются теми частями, которые Джефферсон считал центральными в своей работе.

Бок о бок в порядке возрастания объема Джефферсон перечислил животных Старого и Нового Света, указав вес каждого в фунтах и унциях. Почти в каждом случае американское животное оказалось крупнее. Если европейская корова весила 763 фунта, то американская — 2500 фунтов. Если европейский медведь весил 153,7 фунта, то американский — 410 фунтов. Когда Джефферсон описывал различных американских животных — лося, бобра, ласку, лису — и находил, что все они равны или превосходят своих европейских собратьев, он увлёкся и даже привел в пример доисторического мамонта, чтобы компенсировать слона из Старого Света. Он даже привел саркастическую ссылку Бюффона на тапира, «американского слона», размером с небольшую корову. «Чтобы сохранить наше сравнение, я добавлю, что дикий кабан, слон Европы, чуть больше половины этого размера».