Чтение онлайн

Это была одна из величайших ошибок Наполеона, как он сам позже признал. К 1802 году большая часть французских войск была убита или заболела желтой лихорадкой, включая самого Леклерка, и только две тысячи человек остались здоровыми. Прежде чем восстание, начавшееся в 1791 году, закончилось в 1803 году, после чего 1 января 1804 года была провозглашена независимость Гаити, погибло около трехсот пятидесяти тысяч гаитян всех мастей, а также шестьдесят тысяч французских солдат. Поскольку Луизиана должна была поставлять товары на Сен-Доминг, потеря этого богатого острова внезапно сделала Луизиану ненужной. Наполеон уже обратил свой взор в сторону Европы и возобновления войны с Великобританией, для которой ему нужны были деньги.

Но американцы ещё не знали о таком повороте событий. В 1802 году до них дошли лишь слухи о том, что Наполеон склонил Испанию к обратной передаче Луизианы Франции, включая, как считали многие, Восточную и Западную Флориду. Для американцев, и особенно для президента Джефферсона, ничто не могло быть более тревожным. Одно дело, когда слабая и дряхлая Испания удерживает Луизиану; «её владение этим местом, — говорил Джефферсон, — едва ли будет ощутимо для нас». Но совсем другое дело, когда энергичная и могущественная Франция контролирует то, что Джефферсон назвал «единственным местом» на земном шаре, «обладатель которого является нашим естественным и привычным врагом». Поскольку этот единственный пункт, Новый Орлеан, быстро становился местом сбыта продукции более чем половины жителей Америки, в руках французов, по словам Джефферсона, он стал бы «точкой вечных трений с нами». Действительно, сказал Джефферсон американскому послу во Франции Роберту Р. Ливингстону, «день, когда Франция завладеет Новым Орлеаном… скрепит союз двух наций, которые, объединившись, смогут сохранять исключительное владение океаном. С этого момента мы должны обвенчаться с британским флотом и нацией». [923]

Для Джефферсона, который ненавидел британцев со страстью, не сравнимой ни с одним другим американцем, это было необычное заявление, но он знал, что Ливингстон передаст его Наполеону и французским чиновникам. Вероятно, Джефферсон никогда всерьез не думал об англо-американском военном союзе, но надеялся, что Наполеон прозреет и поймет, что такой союз не в интересах ни Франции, ни Соединенных Штатов. [924] Однако если Франция будет настаивать на обладании Луизианой, «она, возможно, захочет поискать договоренности, которые могли бы примирить её с нашими интересами. Если что-то и может сделать это, — сказал хитроумный президент Ливингстону в апреле 1802 года, — то это уступка нам острова Новый Орлеан и Флориды». Он подумал, что Франция, возможно, согласится продать эти территории за 6 миллионов долларов, и отправил в Париж своего доброго и верного друга Джеймса Монро, чтобы тот помог Ливингстону заключить сделку. [925]

Только Монро был достаточно уверен в своей близости к своим соратникам-виргинцам, президенту Джефферсону и государственному секретарю Джеймсу Мэдисону, чтобы позволить ему и Ливингстону превысить свои инструкции и заплатить 15 миллионов долларов за всю Луизиану, около девятисот тысяч квадратных миль западных земель.

Узнав о приобретении, Джефферсон был в экстазе. «Это нечто большее, чем вся территория США, — воскликнул он, — вероятно, 500 миллионов акров». Приобретение Луизианы не только исполняло величайшую мечту президента — иметь достаточно земли для будущих поколений его фермеров, его «богоизбранного народа», но и, по его словам, «устраняло от нас величайший источник опасности для нашего мира». Теперь ни Франция, ни Британия не могли угрожать Новому Орлеану и выходу американской Миссисипи к морю. Тот факт, что Восточная и Западная Флорида оставались за Испанией, не вызывал особого беспокойства, «потому что, — сказал Джефферсон, — мы считаем, что они не могут не попасть в наши руки». [926]

Покупка Луизианы стала самым популярным и знаковым событием президентства Джефферсона. Она не только положила конец долгой борьбе за контроль над выходом Миссисипи к морю, но и, как ликовал Джефферсон, освободила Америку от колониальных пут Европы и подготовила почву для окончательного доминирования Соединенных Штатов в Западном полушарии.

Большинство федералистов смотрели на это иначе; более того, они были в ужасе от покупки. Луизиана, заявил Фишер Эймс из Массачусетса, была «великой пустошью, дикой местностью, не населенной никакими существами, кроме волков и бродячих индейцев». Он считал сделку катастрофой. «Мы должны потратить деньги, которых у нас слишком мало, на землю, которой у нас и так слишком много». Это было просто устройство, с помощью которого «Императорская Виргиния» могла распространить своё рабовладельческое население на запад, чтобы оставаться «арбитром» всей нации.

Хотя Александр Гамильтон поддержал покупку, не ставя Джефферсону в заслугу её совершение, он беспокоился о том, как отразится присоединение столь обширной территории на целостности Соединенных Штатов. Смогут ли жители Луизианы с такими различиями в культуре, религии и этническом происхождении стать «неотъемлемой частью Соединенных Штатов», или же территория должна будет остаться постоянной колонией США? [927]

Многие федералисты опасались, что такое расширение нации приведет к усилению рабовладельческого Юга за счет Северо-Востока. «Фракция Виргинии, — заметил Стивен Хиггинсон из Массачусетса, — несомненно, разработала продуманный план управления и угнетения Новой Англии; и это стремление расширить нашу территорию и создать новые штаты является его неотъемлемой частью». [928] Некоторые из этих федералистов, во главе с бывшим государственным секретарем Тимоти Пикерингом и Роджером Грисволдом из Коннектикута, возродили идею 1780-х годов об отделении и создании отдельной конфедерации Новой Англии и Нью-Йорка. Однако категорическое несогласие Гамильтона с подобной идеей, по сути, погубило её, по крайней мере на время. «Расчленение нашей империи, — сказал Гамильтон одному из видных федералистов Новой Англии накануне своей роковой дуэли с Аароном Бёрром в июле 1804 года, — не принесёт никакого облегчения нашей настоящей болезни, которая заключается в ДЕМОКРАТИИ». [929]

С их концепцией Соединенных Штатов как слабо связанной конфедерации штатов у демократов-республиканцев не было проблем с присоединением этой огромной территории. «Кто может ограничить масштабы эффективного действия федеративного принципа?» — спрашивал Джефферсон в своей второй инаугурационной речи в марте 1805 года. «Империя свободы» Джефферсона всегда состояла из принципов, а не из границ. По его словам, пока американцы верят в определенные идеалы, они остаются американцами, независимо от того, какую территорию они занимают. [930]

Например, в 1799 году знаменитый первопроходец Дэниел Бун перевез свою большую семью из Кентукки в Миссури — на испанскую территорию — без какого-либо ощущения, что он стал менее американцем. Испанское правительство просто пообещало ему и его семье достаточные участки дешевой земли, и этого было достаточно, причём не только для него, но и для бесчисленного множества других американцев, которые в поисках дешевой земли переселялись на принадлежащие Испании территории, включая Техас. Позже Бун говорил, что никогда бы не поселился за пределами Соединенных Штатов, «если бы не был твёрдо уверен, что эта территория станет частью американской республики». Возможно, так оно и есть: Джефферсон, безусловно, приветствовал это перемещение американцев на земли, принадлежащие Испании, поскольку «это может быть средством доставки нам мирным путем того, что в противном случае может стоить нам войны». [931]

Президент часто выражал странное представление об американской нации. Временами он был удивительно равнодушен к возможности того, что западная конфедерация может отделиться от восточных Соединенных Штатов. Какое это имеет значение? Спросил он в 1804 году. «Жители западной конфедерации будут такими же нашими детьми и потомками, как и жители восточной». [932] Такое спокойное отношение к точно ограниченной территории как источнику нации отличалось от отношения европейских наций. Для Джефферсона и многих других республиканцев такое своеобразное представление о государственности делало идеологию более важным фактором, определяющим американскую идентичность, чем занятие определенного географического пространства.

Несмотря на большой энтузиазм Джефферсона по поводу покупки, он не решался направить договор в Сенат для ратификации. Будучи твёрдым приверженцем ограниченного правительства и строгого следования Конституции, Джефферсон сомневался, что федеральное правительство имеет конституционное право приобретать иностранные территории или, что ещё важнее, включать их в состав Союза. В течение семи недель он беспокоился об этом вопросе и обдумывал идею внесения поправок в Конституцию. Только когда в августе 1803 года Ливингстон и Монро сообщили ему, что Наполеон передумал заключать сделку, он неохотно согласился отправить договор в Сенат, не упомянув о своих конституционных опасениях. По его словам, лучше обойти их молчанием, чем пытаться оправдать покупку, ссылаясь на широкое толкование Конституции.

Сенат выполнил пожелания Джефферсона, но более непокорная и буйная Палата представителей, которой пришлось выполнять договор в финансовом отношении, открыла конституционные проблемы, которых Джефферсон надеялся избежать. Хотя они оставались твёрдыми приверженцами прав штатов и строгой конструкции, многие республиканцы в Палате представителей были вынуждены, как и Гамильтон в 1790-х годах, ссылаться на «необходимую и надлежащую» статью Конституции, чтобы оправдать приобретение правительством Луизианы. Несмотря на то, что республиканцы имели в Палате большинство три к одному, сторонники покупки смогли провести свой первый процедурный законопроект с перевесом всего в два голоса — 59 против 57.