Чтение онлайн

Конечно, ирония в том, что некоторые республиканцы говорили как федералисты, была, но из этого можно сделать слишком много. Более впечатляет серьезность, с которой Джефферсон и другие республиканцы отнеслись к своим конституционным угрызениям совести. Несмотря на то, что они хотели присоединения западной территории самым худшим образом, они, тем не менее, волновались и колебались до такой степени, что чуть не потеряли её.

В статье III договора Соединенные Штаты обязывались включить жителей уступленной территории в состав Союза «как можно скорее». Но большинство американцев считали, что это будет непросто как с конституционной, так и с культурной точки зрения. Как и федералисты, Джефферсон знал, что эта новая территория состоит из людей, которые сильно отличаются от жителей Соединенных Штатов по религии, расе и этнической принадлежности. Поскольку эти бывшие подданные Франции и Испании привыкли к авторитарному правлению и не знакомы с самоуправлением, «приближение такого народа к свободе», по мнению республиканцев, «должно быть постепенным». Следовательно, администрация считала, что пока народ Луизианы не будет готов к демократии, Америке, возможно, придётся продолжать управлять им произвольно. Президент получил гораздо больше полномочий для управления Луизианой, чем другими территориями, что дало повод некоторым критикам обвинить администрацию в том, что она создала в Луизиане «правительство, столь же деспотичное, как и турецкое в Азии». [933]

В марте 1804 года Конгресс разделил Луизианскую покупку по линии, которая сегодня является северной границей современного штата Луизиана. В то время как обширный и малоизвестный регион на севере стал округом Луизиана со столицей в Сент-Луисе и с печально известным генералом Джеймсом Уилкинсоном в качестве губернатора, южная часть стала территорией Орлеан со столицей в Новом Орлеане. [934] Границы с испанской территорией были нечеткими, и, хотя между Луизианой и Техасом была создана буферная зона, пограничные споры между американцами и испанцами были неизбежны и использовались авантюристами, беглыми рабами и смутьянами всех мастей.

Первым губернатором Орлеанской территории стал двадцатидевятилетний Уильям Клейборн, который в двадцать один год был судьей верховного суда штата Теннесси, а в последнее время — губернатором территории Миссисипи. Из-за сомнений в способности французов и испанцев Орлеана к самоуправлению Клейборну были предоставлены почти диктаторские полномочия, хотя он не говорил на их языках, не разделял их религии, не понимал их обычаев и общества. Неудивительно, что Клейборн счел «главной трудностью» работу с разнообразием новой территории. [935]

Поскольку Клейборн, как и почти все белые американцы, привык к дихотомии «черный-белый», «раб — свободный», ему было особенно трудно понять разделение луизианского общества как минимум на три касты — чёрных, свободных цветных и белых. Могут ли свободные цветные быть вооружены и участвовать в ополчении? Могут ли они стать гражданами? Предупреждение Фишера Эймса о том, что луизианское общество — это просто «галло-испано-индейское omnium gatherum дикарей и авантюристов», чья мораль никогда не сможет «поддержать и прославить нашу республику», напугало многих американцев. [936]

Большому числу американцев, переехавших в Орлеан, пришлось не только адаптировать своё обычное право к европейскому гражданскому, но и вживаться в многорасовое, многоэтническое общество с преобладанием католицизма, не похожее ни на одно другое в Соединенных Штатах. Опасаясь непокорных рабов, которых привозили из мятежной колонии Сен-Доминг, Конгресс в 1804 году запретил ввоз рабов из-за границы в Орлеан. Это ограничение предполагало, что внутренняя работорговля сможет обеспечить потребности территории и тем самым нивелировать влияние французских и испанских рабов и, как считали американцы, пагубные расовые взгляды французских и испанских жителей.

Франко-испанское рабство отличалось от англо-американского. Манумиссия и право раба на самостоятельный выкуп были проще; действительно, к ужасу многих белых американцев, в 1804–1806 годах почти двести рабов в Орлеане купили себе свободу. К 1810 году свободные чернокожие составляли около 20 процентов населения Нового Орлеана. [937] Следовательно, число свободных негров, межрасовых браков и союзов, а также людей смешанной расы было гораздо больше, чем в других регионах американского Юга. Однако, несмотря на эти различия, территория Орлеана, или то, что стало Луизианой, получила статус штата в 1812 году, менее чем через десять лет после покупки Луизианы.

В течение десятилетий после 1803 года американцы с переменным успехом пытались привести это полиглотское общество и его вседозволенное межрасовое смешение в соответствие с бинарной расовой культурой, преобладающей в остальной части Америки. В XIX веке большинство американцев сохранили представление о Новом Орлеане как об экзотическом месте с распущенными нравами и необузданной миссгенизацией, и поэтому они практически ничему не научились у этого замечательного мультикультурного и мультирасового дополнения к Соединенным Штатам.

ДЖЕФФЕРСОН БЫЛ НЕ ПРОЧЬ воспользоваться неясными границами территории Луизианы. Он считал, что западная граница проходит до Рио-Гранде, и был убежден, что Западная Флорида на восточной границе является частью Луизианской покупки. Американские участники переговоров, Ливингстон и Монро, безусловно, утверждали, что Луизиана простирается на восток до реки Пердидо (нынешняя западная граница Флориды), и они подкрепили свои доводы тем, что Франция претендовала на такую границу Луизианы до 1763 года. [938] Когда Ливингстон спросил французского министра иностранных дел о «восточных границах уступленной нам территории», хитрый Талейран ответил: «Я не могу дать вам никаких указаний; вы заключили для себя благородную сделку и, полагаю, извлечете из неё максимум пользы». [939]

Они извлекли из этого выгоду — за счет Испании. Политика республиканцев была проста: Претендовать на Западную Флориду как часть Луизианы (указывая на то, что именно так её определила Франция), а затем предложить отказаться от применения силы, если Испания продаст Соединенным Штатам Восточную и Западную Флориду. Поскольку, как отметил Монро, по мнению большинства американских лидеров, Америка была «поднимающейся, а Испания — падающей державой», Флорида рано или поздно все равно перейдет к Соединенным Штатам; следовательно, в интересах Испании было продать её сейчас. В 1804 году Конгресс принял «Мобильный акт», который распространял действие федеральных законов о доходах на все территории, уступленные Францией, включая Западную Флориду, которую Испания считала своей территорией. Акт наделял президента дискреционными полномочиями вступать во владение районом Мобил, «когда он сочтет это целесообразным». [940]

Испания назвала этот акт «зверской клеветой» и обратилась за поддержкой своей позиции к Франции. Хотя Монро и другие рекомендовали Соединенным Штатам просто захватить спорную территорию, Джефферсон с неохотой решил подождать, пока не созреют обстоятельства. В то же время он стремился «исправить опасное заблуждение, что мы — народ, который никакие обиды не могут спровоцировать на войну», и в своём декабрьском послании Конгрессу 1805 года он был близок к тому, чтобы призвать к объявлению войны Испании. К изумлению иностранных наблюдателей, агрессивная молодая страна, практически не имевшая военной базы, казалось, не сомневалась, что ей суждено, по словам одного французского дипломата, «поглотить всю Северную Америку». [941]

Казалось, что Америка не сможет приобрести территорию достаточно быстро. Когда в начале 1806 года Джефферсон попросил у Конгресса 2 миллиона долларов на приобретение Флориды, сенатор Стивен Брэдли из Вермонта предложил поправку, дающую президенту право приобретать не только Западную и Восточную Флориду, но и Канаду и Новую Шотландию, путем покупки или «иным способом», под которым он подразумевал военные средства. Поправка получила некоторую поддержку, но была отклонена. Против «Закона о двух миллионах долларов», как его называли, горячо возражал Джон Рэндольф, виргинский представитель «Принципов прав штатов» 1798 года, в основном потому, что деньги должны были быть выплачены Франции, которая, предположительно, повлияет на Испанию, чтобы та сдала Флориды. Рэндольф «считал, что это низменное унижение национального характера — побуждать одну нацию деньгами выбивать у другой её собственность», и использовал этот инцидент для решительного разрыва с Джефферсоном. [942]