Импортный свидетель (сборник)
Шрифт:
И, увидев дрожащие пальцы мужа на ручке уже приоткрытой им двери, она быстро вышла из кабинета, кивнув молодому вежливо привставшему сотруднику:
— Будьте здоровы, майн герр!..
Вечером следующего дня фрау Гильда Войтецкая, которой сделаны были все необходимые пометы в ее проездных документах, вылетела вместе с маленькой дочкой к месту своей работы — в парижский штаб германской оккупационной армии. На крошечном аэродроме ее провожал грустный и любящий муж — герр Мирослав Войтецкий, некто из абвера и два-три вылощенных сотрудника не имеющего названия научного института… Прямого поезда отсюда до Парижа не существовало, и потому ей и дочери предстояла пересадка…
Резолюция начальника РОВД капитана милиции Б. Б. Губкина
На основании рапорта участкового инспектора Зеяькова о факте проникновения в квартиру профессора Вождаева, не нашедшего своего подтверждения в результате повторной проверки, в возбуждении уголовного дела отказать.
6
После салона самолета с «отвлекающими» попутчиками и задрапированными иллюминаторами в купе (слава Богу, попутчиков не оказалось) под стук колес хорошо было приводить в порядок свои мысли. Маленькая дочь мирно спала, ее мягкие каштановые волосы разметались по подушке, ее бледное личико, наполовину прикрытое краешком саксонского пледа, было безмятежным. Она спала с полуоткрытым, словно ждущим материнского поцелуя ротиком. Фрау Тильда лежала на диване поверх одеяла, подложив ладони под затылок, и думала, думала, нахмурив тонкие темные брови так, словно мысли ее были нелегким трудом…
Да и в самом деле, может быть, она была вчера не совсем права. И слишком дурно думала о муже, и, может быть, зря упрямствовала, когда вечером он уговаривал ее остаться, ну пусть совсем ненадолго, но хотя бы на несколько дней. Еще не поздно было изменить решение. Всю ночь он рассказывал ей о своей научной работе, и она во многом ему поверила, но утром все-таки сказала: «Нет… Ты прости меня, Мирослав, я еду…» И он взял телефонную трубку и кому-то там велел оформить ее документы и обеспечить билеты. Ничего изменить уже стало нельзя…
— Ну почему, почему? — до самого отъезда, пока не уселись в автомобиль, все спрашивал он. — Почему так стремительно, так внезапно? Ты мне не веришь?
— Я верю, Мирек, что ничего плохого ты не задумал, — искренне и серьезно ответила она, перед тем как выйти из дома, — но они могут заставить тебя… Заставить против твоей воли… Ты даже и сообразить не успеешь, как это неожиданно для тебя самого может произойти… А кроме того… Ты меня знаешь… Иногда моими поступками руководит интуиция… Может быть, это суеверие, но… я боюсь почему-то за нашу девочку… Я не хочу, чтобы она была здесь…
— Это глупо! — сказал он. — Ведь с нею и ты, и я!
— А обратил ты внимание на взгляд этого Мильнера, которым он удостоил меня и нашу девочку?
— Когда?
— Да когда, зайдя к нам сегодня, он передал мне твой паспорт и визу на выезд и ткнул в нее пальцем. И никогда не забыть мне тона, каким он сказал: «Это моя подпись, глядите, фрау…» И я спросила: «А разве должна была быть чья-либо другая подпись?» И он буркнул: «Начальника! Но он… он мог бы и не подписать… Нам приятно, когда жены наших ученых друзей живут вместе с нами… А из особого благоволения к вашему супругу… Мы очень ценим его!»
Гильда сама ни о чем не расспрашивала своего мужа, он, казалось, ничего не скрывал от нее, признаваясь в то же время, что ему доступны пока далеко не все отделы научного Центра, в котором он работает, но, должно быть, лишь потому, что он еще недостаточно опытен, и, наверное, потому также, что время сейчас военное и у Германии, как у всякого ведущего войну государства, должны же быть свои военные тайны…
Тут Гильда вспомнила свой резкий вопрос ему: «Так ты немедленно уволился бы, ушел бы из этого института или выразил бы свой протест?» А он, Мирослав, смешался, промолчал.
Да и в самом деле, как мог бы он быть не вовлеченным в любое дело, какое ему было бы предписано безусловно его начальством! Всякий отказ стал бы не только концом его работы, но и концом его существования на этом свете, ибо ему самому слишком хорошо известно, что такое фашизм!
Вагон покачивался, поскрипывал, мерно и дробно постукивали колеса на стыках рельсов. Гильда устала от всех этих мыслей уже хотя бы потому, что она сознавала свое бессилие, несмотря даже на утешительные вещи, какие излагал ей прошедшей ночью муж, вероятно, действительно талантливый ученый, крупный специалист в облюбованной им области биологии. Но одно она знала точно: человек он слабохарактерный и в практической жизни несмелый, а здесь, в гитлеровской Германии, которую она пересекает сейчас в торопливо бегущем поезде, слабым людям открыта дорога только или к подлости, или к могиле…
Встала. Наклонилась над дочерью. Долго и неотрывно с тоской и нежностью всматривалась в ее спокойные прикрытые веки, в маленький, как два розовых лепестка, рот и осторожно прикоснулась губами к лобику ребенка…
Повестка о прибытии в ОПОП
Гр. Остроухое! Вам надлежит явиться в опорный пункт охраны порядка для выяснения обстоятельств неподтвердившегося факта проникновения в жилое помещение отсутствующего писателя Вождаева.
В случае неявки вы можете быть подвергнуты приводу на основании Кодекса об административных правонарушениях РСФСР.
Каб. 1 по адресу; ул. Ульмана, д. 8.
Участковый инспектор майор милиции Я. Я. Зельков
7
Войтецкий все-таки лгал своей любимой жене. Лгал, утверждая, что ничего решительно не ведает об объеме и особенностях работы в лабораториях Центра, ведущейся за пределами первых трех отделений.
Но он был достаточно крупным, умным и опытным ученым да и наблюдательным человеком, чтобы кое о чем по ряду признаков догадаться. Но обо всем, что ему приходило в голову, он предпочитал не признаваться даже себе самому…
Оказавшись включенным в работу Центра, который вначале представлялся ему дающим большие возможности для открытий научно-исследовательским институтом, Войтецкий ничуть не удивлялся строжайшему требованию никогда никому за пределами института не рассказывать, где и кем он работает, что делает и с кем по работе связан… Подписку, потребованную при зачис-леннии в штат, он дал с легкостью, тем более что лица, пригласившие его в институт, сказали, что все о нем знают, весьма уважают и ценят его высокие научные познания и что никаких сведений о себе он может никому не давать. Его не спросили ни о национальности, ни о принадлежности к какой-либо партии, ни о составе его семьи. Он понял, что они действительно знают о нем все и если приглашают, значит, так надо и отказываться ему не следует. К тому же условия ему были предложены великолепные.
Тильда с дочуркой уехали. У Войтецкого все обстояло по-прежнему. Он ни с кем, кроме двух-трех сослуживцев по институту, не встречался, да и работал столь напряженно, что у него времени свободного не оказывалось никогда.
Изредка к нему заходил Мильнер. Глядя на него ледяными голубыми глазами, весьма корректно заводил какой-либо ничего не значащий разговор, справлялся о состоянии «своего почтенного друга», здоровье, о том, не нуждается ли тот в чем-либо, не нужны ли ему книги, каких может не оказаться в институтской библиотеке, или приборы, аппаратура, или еще что-нибудь. Получает ли он письма от жены? Нет?.. Не любительница писать письма?.. Никогда не писала ему?.. Жаль, жаль, фрау Гильда несомненно очень любящая жена…