Чтение онлайн

Георгий Владимирович впоследствии утверждал в письмах друзьям и в послевоенных беседах, что на первых порах ему везло. Притом не раз. Когда они уходили на фронт, на улицах Минска валялись многочисленные листовки, призывавшие тех, кто желает стать бойцом Красной Армии, собираться в таком-то загородном лесу. Приятели решили туда не идти, а переночевать у знакомого в одном из окраинных домов. Назавтра узнали, что тот лес подвергая жестокой бомбардировке немецкой авиации. Во время одного из привалов после пешего перехода Заборского, уже задремавшего на плащ-палатке, вдруг разбудил женский голос: «Встань и отойди к лесу!». Хотя Георгий, проснувшись, никакой женщины не увидел, тем не менее, приказ выполнил. А вскоре начался обстрел, и в том месте, где он недавно был, стали раздаваться взрывы. Потом в ходе одной из атак рядом с ним упал убитый солдат, с его головы свалилась каска. И опять какой-то голос велел поднять ту каску и надеть ее поверх пилотки. А через несколько минут – удар осколком в каску, от которого потерял сознание. Друзья после боя даже сочли, что он мертв и наспех присыпали песком. Очнувшись, он выбрался из «временного захоронения». По другой версии, вытащили другие солдаты, заметившие, что плохо присыпанная рука время от времени шевелится.

Но 30 июля в жаркой схватке под городом Ярцево – за Смоленском – Георгию Заборскому пуля пробила навылет горло. Уже в мирные годы в День Победы он всегда поднимал бокал за женщину в гимнастерке и кирзовых сапогах, которая его, раненного, вынесла с поля боя. Никогда не называл ее имени. Возможно, и не знал его. Иногда добавлял, что, оттащив от линии огня, она на некоторое время упрятала его за постаментом, на котором стоял бюст Сталина. О том, в каком состоянии он находился в результате того ранения, красноречиво говорят документы. Один из них – справка, полученная из Санкт-Петербургского филиала Центрального архива министерства обороны Российской Федерации за подписью начальника отделения хранения А. Петрачкова. Из нее следует, что «Заборский Георгий Владимирович… получил пулевое проникающее ранение в области шеи, по поводу чего с 3 августа 1941 г. находился на излечении в ЭГ (эвакогоспитале – Я. А.) 2977, Ясная Поляна, Тульская обл… из которого 09 августа 1941 года эвакуирован. Примечание: социально-демографические и другие сведения не указаны». А не были указаны в карточке учета раненных и больных № 64/413, как следует из этой архивной справки, ни год рождения, ни звание поступившего в госпиталь солдата, ни время, с которого солдат находился на фронте. Это, скорее всего, говорит о том, что таких данных не мог пока сообщить сам военнослужащий, поскольку не имел возможности разговаривать. А других источников информации, кроме самого солдата или его товарищей, о бойце, поступившем с позиций, быть и не могло. Красноармейская книжка – предшественница всем известного в наше время военного билета, стала обязательной на фронте только с 7 октября 1941 г.

До этого человек в гимнастерке, каске, находящийся в окопе, боевом дозоре, в походе, на привале, никаким документом, свидетельствующим, что он действительно является красноармейцем такой-то части, такого-то года от роду, такого-то звания, не располагал. О том, что боец с простреленным горлом является Георгием Заборским, врачам сообщили, скорее всего, однополчане, доставившие его в санбат. Или та женщина в гимнастерке. А Заборский какое-то время был не в состоянии не то что говорить, но даже пить и есть. Жил на уколах.

Несколько более подробно об этом говорится в приписке к одной из его автобиографий, сделанной женским почерком. Биография писалась им уже в преклонном возрасте, а приписка, судя по терминологии, повторяет информацию, изложенную в каком-то медицинском документе, но не сохранившемся в домашнем архиве ее владельца. В ней говорится, что Заборский тогда «получил тяжелое сквозное ранение в нижнюю часть шеи. После ранения был без сознания в течение суток. А потом – полная потеря голоса. Впоследствии разговаривал только полушепотом. Боли в левом плече. Движения головы во все стороны ограничены. Предплечье и кисть полусогнуты. Активные движения в левом плече и локтевом суставе ограничены и болезнены». Кроме того, в приписке говорится о втором ранении, которому, судя по всему, из-за тяжести первого, поначалу не было придано достаточно внимания в санбате и в госпитале в Ясной Поляне. Это травма шеи – «глухое ранение большим металлическим осколком в мягких тканях слева от спинного 3–4 шейного позвонка». Результатом этого ранения стал «оскольчатый перелом тела 3-го шейного позвонка и верхней части тела 4-го шейного позвонка со смещением осколков в пределах поражения». Уже рукой Георгия Владимировича добавлено, что «размер осколка 2,5 на 1,5 сантиметра», а также, что осколок «операции не подлежал, так как находится в пучке нервов».

Эвакогоспиталь № 2977 в Ясной Поляне был первым для Заборского в долгой череде военных лечебных заведений такого рода. Из-под Тулы он был перевезен в Ессентуки, где находился до осени. С трудом принимал воду и пищу, лежать мог только на одном боку. Силач и спортсмен, еще недавно удивлявший солдат тем, что мог бросить гранату на восемьдесят метров, что часто и делал в оборонительных боях, он превратился в ходячий скелет, которого при встрече с трудом узнал однокашник по академии. Тем не менее дела постепенно шли на поправку, хотя о возвращении в солдатский строй и речи не было. За время лечения Георгий по переписке с родителями жены узнал, где находится Елена.

Г. В. Заборский в госпитале в Ессентуках в 1941 году

И в октябре 1941 г. уехал с Северного Кавказа на Урал, в город Троицк Челябинской области, в котором базировалось полдюжины госпиталей. Там продолжал лечение. В госпитале № 2155 рядовой Заборский получил инвалидность и был уволен из армии. Потом они с женой сняли квартиру в доме 33 в Комсомольском переулке Троицка.

Пришлось начинать новую жизнь в новом состоянии. Это была жизнь, как принято в таких случаях говорить у медиков, с ограниченными физическими возможностями.

То, каково ему было, хорошо иллюстрируют записки заслуженного архитектора БССР В. М. Волчека – пожизненного друга Георгия Владимировича.

Они познакомились еще во время учебы в Ленинграде, правда, Волчек шел тремя курсами раньше. В своих воспоминаниях, озаглавленных как «Эпизод военных лет с продолжением», Виктор Матвеевич пишет, что дивизию, в которой он воевал под Сталинградом, в самом конце 1942 г. передислоцировали в Челябинск для пополнения. Ему представилась возможность «отдохнуть душой и телом». И однажды на концерте Ленинградского симфонического оркестра он услышал «хрипло-клокочущий звук», которым был сформулирован вопрос: «Витька! Это ты?». Волчек обернулся: «На меня глядело лицо, сильно напоминающее моего друга по учебе в Ленинградской Аадемии художеств. Но тот был атлетического телосложения с постоянным румянцем на лице. Сейчас же на меня смотрел человек, бледный до желтизны, с изможденным лицом. Видя мое изумление, сидящий сзади, прохрипел: «Это я, Заборский!». Сидящие рядом зашикали. Мы вышли в фойе, где дали волю нахлынувшим на нас чувствам. Расцеловались и долго сжимали в объятиях друг друга. Успокоившись, но продолжая недоумевать, я внимательно рассматривал изменившегося друга. Он был в обмундировании самой низкой категории «б/у», от многочисленных стирок потерявшем первозданный цвет «хаки».

– Жора, откуда ты? Что с тобой случилось? Что ты делаешь здесь, в Челябинске?..

Я смотрел в его помутневшие, выцвевшие, когда-то васильковые глаза, и мне стало страшно. Дошел! Как свирепо обошлась с ним военная судьба!…Превратила геркулеса в почти сгорбившегося старика…».

Вот тогда у Волчека и мелькнула мысль, что его давний товарищ несколько тронулся умом. Он, оказывается, приехал из Троицка в Челябинск искать соответствующие материалы, поскольку создавал проект монумента, который после победы должен быть установлен в Минске. О каком монументе победы можно думать, если враг еще силен, если «после позорного разгрома под Сталинградом он окончательно может озвереть», удивлялся Волчек, но тогда про себя решил, что ватман товарищу все-таки надо найти. Потому «на следующий день я вручил ему пять листов бумаги. Мы расстались. Он – в госпиталь, я вновь на фронт».

Слава Богу, Волчек ошибся. С физическим здоровьем дела у его друга улучшались. Потянуло к работе. Впоследствии сам Георгий Владимирович, любивший образные выражения, однажды сказал, вспоминая те дни, что как только у него более-менее нормально заработала правая рука, он вспомнил фразу Сталина «наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами» и решил взяться за проект будущего. С рассудком, несмотря на опасения Волчека, у него все было в порядке. У Заборского появилась связь с Союзом советских архитекторов Белоруссии, руководство которого размещалось в Москве и, надо отдать ему должное, тоже не сидело, сложа руки, в ожидании разгрома гитлеровцев. Теперь точно известно, что тот контакт ему помог установить скульптор Заир Азгур, с которым Георгий Владимирович был знаком еще по Академии художеств. Правда, невозможно сказать, как он вышел на связь с Азгуром, но в Белорусском государственном архиве научно-технической документации сохранилось первое письмо, которое Заборский написал Заиру Исааковичу 11 июля 1942 г. из Троицка. Это был крик радости:

Его тянуло к работе, потому он занимался этюдами, делал «рисунки воспоминаний» и завидовал скульптору А. В. Грубе, которому удалось добраться до Москвы, где тот начал работать с М. Г. Манизером и возглавил Союз белорусских художников. Александр Васильевич был известен Заборскому тем, что в 1922 г. сделал первый во всем СССР прижизненный памятник Ленину в поселке Красно-полье Могилевской области, а Матвей Генрихович – памятник Ленину перед Домом правительства в Минске. Будучи выпускником столь авторитетной Академии художеств, Георгий Владимирович не мог не знать, что Матвей Генрихович был сыном знаменитого с дореволюционных времен русского живописца Генриха Матвеевича Манизера, который писал картины членов императорской семьи, в том числе юного Николая II. Его работы, к примеру, полотно «Въезд Гурко в Казанлык», покупал сам Александр III. Сын же первую Сталинскую премию получил за памятник Ленину в Ульяновске, вторую – за скульптуру Зои Космодемьянской на московской станции метро «Партизанская». Ему же было доверено снимать посмертную маску с лица Сталина. Довольно бесцеремонная дама – богиня Фортуна.