Чтение онлайн

И архитекторы, и представители других профессий, оставившие записки о прежних временах, были на удивление единодушны в своих суждениях о старом Минске. Одни дружно твердили, что до революции это был заштатный городишко, строившийся без генерального плана. Формально такой план существовал и назывался «Александровским», так как на нем 25 сентября 1858 г. российский император Александр II начертал собственноручно «Быть по сему!». Однако в последующие полвека почти никто его не придерживался. Мало что изменилось, добавляли другие, и в межвоенные советские годы, хотя власти вынуждены были не раз обращаться к проблеме переустройства города, ставшего столицей республики. Например, на заседании президиума Минского окружного исполкома, которое состоялось 12 мая 1926 г., был заслушан «даклад прафесара Сямёнава аб праекце планіроўкі гор. Менску на бліжэйшае 25-годдзе». Доклад, к сожалению, в Минском государственном областном архиве, где гранятся бумаги тех заседаний, обнаружить не удалось, хотя он должен был быть приложен к протоколу, о чем есть соответствующая пометка, но в самом протоколе довольно подробно отражена суть прений. Например, заместитель председателя исполкома Рабинович отмечал, что, прежде всего, «трэба зьвярнуць увагу на надта дрэнную забудову нашага гораду да гэтага часу і намеціць так званыя чырвоныя рыскі для паступовага папаўнення гэтых недахопаў». Необходимость в новых «чырвоных рысках», то есть красных линиях, регулирующих застройку, настоятельно диктовалась тем, что Минск «зьяўляецца культурным і адміністрацыйным цэнтрам і ў гэтым напрамку ён будзе пашырацца». Однако одновременно подчеркивалось, что «горад наш зьяўляецца прыгранічным, дзе асядае многа выпадковага элементу», а в этом виделась значительная проблема.

Близость границы, в самом деле, считалась моментом, весьма осложняющим жизнь Минска, который, как напоминали военные, был досягаем для дальнобойной артиллерии, расположенной на той стороне межгосударственного рубежа. По этой причине в декабре 1937 г. ЦК КП(б)Б и СНК БССР даже просили Москву перенести столицу в Могилев. Москва согласилась, и в Могилеве стали возводить Дом правительства – аналогичный минскому по тому же проекту Лангбарда. Но 14 октября 1939 г. – после воссоединения белорусских земель – бюро ЦК КП(б)Б попросило союзное руководство оставить столицей БССР Минск. Согласие было, конечно же, получено, ведь к тому времени граница с Польшей отодвинулась на триста километров. Однако в 1926 г. при обсуждении доклада профессора Семенова вопрос о том, что Минск перестанет быть столичным городом еще не вставал. Тем не менее в постановлении окружного исполкома было подчеркнуто, что именно по причине его пограничности «пашырэнне існуючай прамысловасьці бязумоўна будзе, але новыя буйныя заводы ў нашых прыгранічных умовах бадай што будавацца не будуць і з гэтай прычыны намячаць новыя прамысловыя раёны нятрэба». Говоря иными словами, Минску просто «не светило» стать большим городом, а тем более городом-миллионником. Скорее всего, ему предстояло оставаться транзитным пунктом, перевалочным для пассажиров и особенно для различных грузов. В этой связи тогдашний председатель окружного исполкома Яцкевич полагал, например, что «месца для універсітэту на Бабруйскай вул. (там, где БГУ стоит теперь – Я. А.) адведзена неўдачна. Гэта мейсца неабходна скарыстаць як блізкае да вакзалаў пад складачыя памяшканні». Это значит, складские. Что касается особенностей языка, на котором написан протокол, то это было время, когда белорусизация осуществлялась ускоренными темпами, но к ней явно не все были готовы. Даже технически. Об этом можно судить уже по тому, что печатались протоколы на машинках, в которых не было букв «ё» и «ў», а тексты выступлений нередко так переводились на белорусский язык, как получалось у тех, кто сидел за печатной машинкой. Случалось, русские слова просто печатали белорусским алфавитом.

На том заседании решили приступить к подготовке проекта планировки города на ближайшее 25-летие и постановили «для рэгулявання будаўніцтва разьбіць горад на 4 будаўнічых зоны па прыкмеце вышыні і густаты забудовы і прыменяемых матар’ялаў». В первой зоне «дапушчаюцца толькі каменныя будынкі, вышынёю ня больш 6-ці і ня меньш 3-х паверхаў…», во второй – «толькі каменныя будынкі вышынёю ня больш 4-х паверхаў…», в третьей – «толькі каменныя будынкі вышынёю ня больш 4-х паверхаў… Нараўне з каменнымі дапушчаюцца і дзеравянныя будынкі пры абавязковай умове незгараемай страхі», в четвертой – «вышыня ня больш 3-х паверхаў… Дапушчаюцца і дзеравянныя будынкі з усялякімі стрэхамі апроч саломяных». Было решено, что «разрахуннае», как сказано в протоколе, то есть расчетное, население белорусской столицы к 1950 г. должно составить 250 тысяч человек. Предполагалось также «намеціць сетку радзіальных магістраляў абходных пуцей і транзітных лініяў», а также «прадугледзіць умацаваньне берагоў ракі Сьвіслач». Последнее было особенно важным, так как отсутствие канализации и необустроенность берегов Свисл очи и Немиги удручали горожан все больше. Затопления в некоторые годы становились настоящими наводнениями. Под водой оказывалась значительная часть нынешнего Центрального детского парка, который до 1936 г. носил имя «Профинтерна», а уж потом – Максима Горького, и даже то место, которое впоследствии стало Круглой площадью, а теперь известно, как площадь Победы. Как рассказывал Михась Константинович Мицкевич, младший сын Якуба Коласа, в 1931 г. вода в Свислочи поднялась настолько высоко, что перерезала Советскую улицу. Дом Янки Купалы был затоплен под карнизы. Знакомые парни помогли классику литературы перенести книги и ценные вещи на чердак, а самому Янке Купале пришлось на несколько недель переселиться к Якубу Коласу на Войсковой переулок. Паводок примерно такой же силы случился и в 1937 г. Тогда, как утверждают, уровень воды в реке поднялся на 3,5 метра. Реагировать на подобные явления городские власти в меру своих сил были просто вынуждены. Уже назавтра после доклада профессора Семенова – 13 мая 1926 г. – в исполкоме состоялось обсуждение «Пакета грунтовых заданьняў каналізацыі ў г. Менску, прадстаўлены «Вадаканалам». Пакет предложений был утвержден, притом особое внимание обращено на то, «каб сістэма ачысткі сточных вод была прынята есьцественная біолёгічная…». А 26 мая по докладу Рабиновича решалась проблема «Аб вытворчасці работ па заключэнню ў трубу ракі Нямігі ў зьвязку з каналізаціяй г. Менску». Поднимался даже вопрос о «выпрамленні» реки Свислочь. Сделанное в то время на Немиге было разрушено в годы оккупации, а берега Свислочи оделись в бетон уже после войны. При этом от идеи ее выпрямления, слава Богу, отказались, но усилия по обузданию реки приняли довольно основательные.

Серьезной попыткой изменить ситуацию с паводками стало предвоенное решение минских властей соорудить на Свислочи – перед ее входом в город – плотину, чтобы создать искусственное водохранилище и получить возможность регулировать сток весенних паводковых вод. Это было местной самодеятельностью, за что П. К. Пономаренко, возглавившему республику в 1938 г., пришлось отчитываться перед самим Сталиным. Поводом послужила опубликованная в «Правде» статья «Плоды неуемной фантазии», основанная на письме читателя из Минска, который утверждал, что на самом деле около города пытаются выкопать озеро, людей на работы загоняют силой. В статье говорилось также, что озеро никому не нужно, что после него начнут насыпать под Минском горы и высаживать пальмы. Масла в огонь подлила байка руководившего тогда Украиной Н. С. Хрущева, который в разговоре со Сталиным заявил, что одного киевского профессора, приехавшего в Минск, прямо с вокзала отвезли на такие работы, где он пробыл целых три дня. Однако П. К. Пономаренко удалось привести более убедительные доводы. Как сказано в его мемуарах «События моей жизни», опубликованных в мартовском и апрельском номерах журнала «Неман» за 1992 г., он пояснил Сталину, что Свислочь фактически «делит город на высокую и низкую части», а «весной эта река становится настолько полноводной, что затопляет почти всю низкую часть города». От этого «убытки исчисляются миллионами, население терпит большой ущерб, каждый год образовываются комиссии по борьбе с наводнением и его последствиями». Потому-то «умные люди предложили, чтобы избежать наводнений, устроить перед городом водохранилище», тем более, что «река перед самым городом протекает по длинной широкой ложбине, и для образования водохранилища необходима только плотина».

Сталин тогда занял сторону Пономаренко, поручил выделить на те цели средства из союзного бюджета, а Хрущеву пришлось признать, что «минские приключения киевского профессора» на самом деле он придумал. Однако работы по обустройству протекающей по белорусской столице реки прервала война, после которой, по словам столичного профессора 3. К. Могилевчика, вновь несомненной проблемой города оставалось то, что «низменные места городской территории, расположенные у руч. Немига, и р. Свислочь, как Ляховка, парк Горького и другие… при весенних разливах и паводках затопляются…». Ляховкой раньше называлось то место, где теперь расположен стадион «Динамо», концертный зал «Минск», улица Свердлова, улица Октябрьская. До возникновения рядом с главным губернским городом железнодорожного узла она считалась пригородом Минска, и именно появление этого узла дало ей толчок для нового развития.

Однако суть проблем, связанных со Свислочью, отнюдь не ограничивалась паводками. В 1946 г. в своей справке о санитарном состоянии города старший госсанинспектор Минска Лившиц при подготовке «Основных положений генерального плана города Минска» отмечал: «Современное состояние Свисл очи не может удовлетворить самых элементарных требований, которые предъявляются к любому открытому водоему, расположенному на территории населенного пункта. Благодаря расположению и топографии города в отношении р. Свислочь, все нечистоты улиц, площадей смываются дождями и уносятся в реку. Ряд домовладений, имеющих поглощающие колодцы, спускают нечистоты в ренштоки улиц, которые в конечном счете попадают в реку… По обоим берегам можно встретить груды мусора, хлама и даже нечистоты из выгребных ям. Многие промышленные предприятия, как мясокомбинат, кожзавод «Большевик» и др., спускают свои сточные воды, без всякой предварительной очистки, в реку и тем самым вносят значительное загрязнение. Все это практически исключает возможность ее культурного использования на значительном протяжении и представляет, несомненно, санитарную опасность, что несовместимо с задачами восстановления, реконструкции и оздоровления гор. Минска». Кожзавод «Большевик» стоял неподалеку от нынешнего концертного зала «Минск».

Вообще-то, описанная выше ситуация во многом была традиционной и привычной для Минска тех времен, как и привычно само отношение к протекающей через город реке. В очередном томе статистического ежегодника «Памятная книжка Минской губернии», вышедшем в том самом году, в котором родился Г. В. Заборский, на сей счет содержатся впечатляющие суждения. В них говорится, что, хотя «г. Минск расположен в местности здоровой и при надлежащем соблюдении всех гигиенических условий мог бы быть городом с очень умеренной смертностью, но в нем замечается еще столько санитарных погрешностей и настолько не соблюдаются самые примитивные гигиенические условия, что смертность в нем не меньше других городов, в которых климатические и топографические условия менее благоприятны. Одною из наиболее важных причин, мешающих приведению гор. Минска в надлежащее санитарное состояние, является крайнее загрязнение реки Свислочи, из которой пользуется водою весьма значительная часть города, куда еще не проникла городская трубопроводная сеть…». Такому загрязнению Свислочи способствовало «то обстоятельство, что, благодаря возвышенному положению г. Минска, всякого рода нечистоты с улиц и дворов, а иногда из помойных и выгребных ям посредством уличных ренштоков направляются прямо в реку». Туда сбрасывались даже стоки инфекционного отделения земской больницы, стоявшей на перекрестке Александровской и Полицейской улиц (теперь это улицы Максима Богдановича и Янки Купалы). Потом долгие годы эта больница называлась второй клинической. И если такое было характерно для главного губернского города, то, надо полагать, не случайно наибольший процент в губернской статистике заболеваний давали именно заразные болезни: малярия, холера, оспа.

Судя по тому, насколько безапелляционно по поводу белорусской столицы выражался и Владимир Маяковский, который в двадцатые годы прошедшего века не раз посещал город на Свислочи, мало что изменилось в ней и в советское время. В своих очерках «Мое открытие Америки» о контрастах Нью-Йорка он писал, что «в бедных еврейских, негритянских, итальянских кварталах – на 2-й, на 3-й авеню, между первой и тридцатой улицами – грязь почище минской. В Минске очень грязно». После войны профессор 3. К. Могилевчик тоже указывал на явное противоречие, отмечая, что санитарное состояние Минска характеризуется, с одной стороны, «благоприятными в общем естественными условиями», а с другой – «сложившейся структурой беспорядочной застройки», а также «низким уровнем на протяжении веков санитарно-технического благоустройства». Территория же нынешнего Комаровского рынка и прилегающих к нему территорий была в таком состоянии, что профессор предлагал «застройку Комаровского болота, которое требует больших осушительных работ и санации в местах антисанитарной свалки, на проектный период исключить».

Об остроте санитарных проблем Минска говорит и то, что при рассмотрении генплана белорусской столицы они привлекли пристальное внимание Всесоюзной государственной санитарной инспекции в лице заместителя главного госсанинспектора Н. Литвиновой. В своем заключении от 4 июля 1946 г., направленном в Комитет по делам архитектуры при Совете Министров СССР на имя Б. Р. Рубаненко, она предлагала лучше проработать именно «вопросы организации очистки города, обезвреживания и утилизации нечистот и отбросов, что особенно важно в связи с отсутствием развитой сети канализации…», а также задачи водоснабжения, особенно в районах, где «население пользуется колодезной водой неудовлетворительного качества».

Говоря иными словами, чтобы восстанавливать город, возводить наземные сооружения, нужно было сначала создать соответствующие подземные коммуникации, от которых зависело не только наличие удобств в домах и квартирах, но и здоровье их обитателей. Общая сумма затрат на ликвидацию разрушений и решение накопившихся коммунальных и прочих проблем в Минске была такова, что многие поговаривали о переносе столицы в другой город. В. И. Шарапов в их числе называет В. А. Короля, который, по его словам, во время обсуждения планов восстановления столицы на собрании городского актива снова вспомнил о Могилеве. Назывались также Борисов, Орша, даже Столбцы, утверждает он, звучали также предложения строить столицу на новом месте. Некоторые из этих предложений теперь похожи на легенды и с течением времени обрастают все новыми «подробностями». В частности, одна из них изложена в мемуарах «Искушение властью» последнего главы правительства БССР и первого премьер-министра уже независимой Беларуси В. Ф. Кебича, вышедших из печати в 2008 г. В них со ссылкой на неназванные исторические документы с удивляющей детализацией говорится, что во время остановки в Минске по пути на Потсдамскую конференцию в июле 1945 г. И. В. Сталин, увидев на месте города сплошные развалины, «не обращаясь напрямую к своему спутнику, а скорее самому себе сказал: «Столицу Белоруссии будем строить на новом месте. Это экономически целесообразно. А на месте разрушенного города нужно создать величественный мемориал. Пусть внуки и правнуки знают, какой ценой досталась нам победа». Слушателем Сталина тогда был тот самый П. К. Пономаренко, работавший в республике до 1948 г. Он, якобы, встретил генералиссимуса еще в Орше и всю дорогу до Минска рассказывал ему о ситуации в республике. Но тогда на вокзале собрался с духом и возразил вождю: «Нет, товарищ Сталин, мы восстановим Минск на прежнем месте. и это будет лучшим памятником героизму советских людей». А далее идет рассказ о том, что такая смелость Пономаренко весьма удивила Сталина. Он «даже бросил на него строгий взгляд, достал изо рта погасшую трубку, несколько минут размышлял, расхаживая по просторному купе». Затем спросил, почему тот так думает. А Пономаренко ответил, что это не его мнение, а «мнение народа», что если бы Сталин прошелся по городским руинам, то увидел бы надписи, сделанные руками минчан и гласящие, что их родной Минск будет возрожден. И вождь сразу же согласился, потому что «народ всегда прав».

П. К. Пономаренко – первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии в 1938–1947 гг. и Председатель Совнаркома, затем Совета Министров БССР в 1944–1948 гг.

Сама стилистика приведенных строк свидетельствует о том, что вряд ли они взяты из конкретного документа, а, скорее всего, стали плодом «художественных размышлений» того, кто помогал Вячеславу Францевичу укладывать его воспоминания и суждения на бумагу. В этом случае он сослужил авторитетному человеку не лучшую службу. Сам Сталин, если бы мог прочитать приведенные строки, скорее всего, бросил бы свою знаменитую фразу: «Врет, как очевидец!». Тем более, что встречал его Пантелеймон Кондратьевич вовсе не в Орше, а на минском вокзале и уже из Минска сопровождал в сторону Бреста. О разговоре, связанном со строительством Минска на новом месте, в мемуарах П. К. Пономаренко вообще не упоминается, а ведь это слишком важный момент для столицы республики, которой он руководил, чтобы политик мог его упустить. Кроме того, П. К. Пономаренко был слишком тертым человеком для того, чтобы очертя голову бросаться в споры с всесильным вождем, перечить которому вообще было не принято. Вряд ли мог он возражать Сталину еще и потому, что собирался выпросить кое-что для восстановления города, пользуясь впечатлением, которое произвели на руководителя большой страны развалины, увиденные им во время движения по железной дороге и на минском вокзале. И серьезные обещания были даны. Их результатами белорусская столица, да и вся республика, пользуются до сих пор. Пантелеймону Кондратьевичу тогда удалось получить согласие на размещение в Минске тракторного завода, а потом и на строительство автомобильного.