Чтение онлайн

На этот раз стол инквизитора был завален самыми разнообразными предметами, о назначении которых узник не знал, но, во всяком случае, это были не орудия пытки.

Бартоломе открыл одну из баночек, расставленных перед ним, и протянул де Геваре.

— Как вы думаете, что это?

— Какая гадость! — поморщился арестант, вдохнув резкий запах.

— Совершенно с вами согласен. И все же, что это?

— Откуда мне знать?

— Догадайтесь.

— Может быть, какое-то лекарство?

— Нет, — усмехнулся инквизитор. — Это мазь, которой натираются перед полетом на шабаш. А эти порошки вы узнаете?

Арестант удивленно вытаращил глаза.

— Понятно, — кивнул инквизитор. — Между прочим, все эти снадобья были найдены в подвале вашего дома… то есть в подвале дома де Гевары… А это что такое?

Увидев черную, скрюченную руку висельника, де Гевара отшатнулся.

— Как вы думаете, для чего служит этот предмет?

— Господи, помилуй!

— Не знаете?

— Не знаю!

— Хорошо, сын мой, — кивнул Бартоломе, — я понимаю: признать все эти предметы означает в то же время признать свое знакомство с магией. Оставим это. Но не затруднит ли вас ответить на вопрос: сколько существует небесных сфер и в каком порядке они расположены [23] ?

Арестант молчал.

— Вы опять отказываетесь со мной говорить? Но в вопросе, который я вам предложил, нет ни малейшего намека на ересь!

— Кажется, семь, — тихо произнес колдун.

— Ах, вам так кажется?

— Или шесть, — передумал он. — Я не уверен.

— Могли бы вы их перечислить?

Де Гевара отрицательно покачал головой.

— Не знаю, колдун вы или нет, во всяком случае, вы невежда, — заключил инквизитор.

— За это не судят! — встрепенулся узник.

— Думаю, иногда за это даже оправдывают, — заметил Бартоломе. — Иногда глупцом быть полезнее, чем умником. Сядьте за стол, — велел он де Геваре и пододвинул к нему чернильницу, перо и бумагу. — Пишите.

— Я должен писать?

— Ну да, черт возьми!

Де Гевара взял перо. Бартоломе заметил, как неловко, нерешительно держит его дон Фернандо.

— Пишите. «Отрекаюсь от ереси…»

— Нет, никогда! — темные глаза арестанта вспыхнули недобрым огнем. — Я много раз говорил вам и повторяю сейчас: я не колдун и не еретик! Я добрый католик! Мне не от чего отрекаться.

— Хорошо, — пожал плечами Бартоломе. — В таком случае пишите: «Я добрый католик».

— Чтобы вы потом обвинили меня во лжи?!

— До чего же вы подозрительны!

— Вы сами сделали меня таким.

— Хватит перепирательств! Пишите: «Бог карает нераскаявшихся грешников. Их души будут гореть в геенне огненной…» Надеюсь, тут нет ничего, расходящегося с вашими взглядами. Нет? Прекрасно. Продолжайте. «И они будут томиться там до дня Страшного суда». Закончили?

— Да…

Бартоломе взял у де Гевары листок и прочел следующее: «Бог караит нираскаявшихся грешникав их души будут гарет в гиене огненай и будут они томица там додня страшнова суда». Почерк был крупным, неровным, буквы разбегались в разные стороны.

— Гм, — задумчиво произнес брат Себастьян. — Надеюсь, вы не издевались надо мной…

— Я написал все, что вы просили!

— Действительно, — согласился Бартоломе, — вы ничего не упустили. Прошу вас, еще несколько строк. «Anima Christi, sanctifica me… [24] » Ну?

Арестант не шевельнулся.

— Как я понимаю, вы отказываетесь? Или вам не по душе слова молитвы?

— Я… не могу этого написать.

— Почему же?

— Потому что не могу!

— Ах, вы не знаете латыни!..

— Да, святой отец… Мне очень стыдно, но…

— Ну, разумеется, — улыбнулся Бартоломе. — Латыни вы не знаете. И вообще никогда ничего не читали. В отличие от колдуна де Гевары, у которого обнаружили несколько десятков томов по богословию, алхимии, астрологии, а также сочинения ересиархов.

— Святой отец, я ничего не понимаю из того, что вы говорите!

— Похоже, так оно и есть, — согласился Бартоломе. — Отправляйтесь в свою камеру и поразмыслите на досуге о пользе и вреде невежества.

Когда заключенного увели, Бартоломе взял Книгу заклинаний, обнаруженную в лаборатории де Гевары, и сличил каракули узника с четким, ровным почерком колдуна. Ничего общего. Определенно, писали два разных человека! В этом нет ни малейшего сомнения!

Бартоломе еще раз рассеянно перелистал книгу мага, которую не брал в руки со времени первого допроса де Гевары, и вдруг ощутил смутное беспокойство. Что-то было не так. Словно какое-то странное, тревожное воспоминание мучило его. Он сосредоточился и понял: этот почерк он уже где-то видел! Где? Разумеется, ему приходилось сталкиваться с другими записями заклинаний демонов… И все они были сходны. Нет, не это удивило его. Бесспорно, ему знаком этот почерк. От неожиданного открытия у Бартоломе даже застучало в висках. Договоры с дьяволом! Бартоломе поспешно разложил перед собой все три договора с нечистой силой: Яго Перальты, могильщика, дона Диего. Да, да, те же ясные, четкие, одинакового размера буквы. Ровные строчки. Бартоломе закрыл глаза. Наверное, ему показалось. Он ошибся. Он устал. У него ослабло зрение, черт возьми! Бартоломе присмотрелся и вдруг заметил одну характерную деталь: небольшую черточку в конце текста: и в книге, и в договорах. Это была черта, означающая, по всей видимости, конец, завершение. Черта, означающая, что все сказано, и что все сказанное непреложно.

В опустевшем доме де Гевары остались лишь две обитательницы, две старушки, точнее, старая женщина и женщина, состарившаяся раньше времени, Инесилья и донья Анна, служанка и госпожа. И лишь две комнаты в проклятом доме имели жилой вид: спальня доньи Анны и примыкавшая к ней маленькая комнатка Инесильи. Изо всех других помещений приемщики инквизиции вынесли и продали все более или менее ценное.

Бартоломе завернул сюда вечером, по пути из трибунала домой. Он прошел двор, поднялся по парадной лестнице, миновал анфиладу комнат, нигде не встретив ни одного живого существа. Замки никто не запирал, впрочем, тащить отсюда все равно было уже нечего.

Лишь тусклая полоска света, выбивавшаяся в щель между косяком и неплотно прикрытой дверью, указала ему, что одна из комнат обитаема.

Он постучал.

— Войдите, — ответил негромкий голос.

Донья Анна сидела, держа на коленях молитвенник. На маленьком столике оплывал огарок свечи, именно этот мерцающий свет и заметил Бартоломе. Но и этот слабый источник света грозил вот-вот потухнуть. И Бартоломе невольно пришло в голову, что эта увядшая женщина у догорающей свечи ждет, когда погаснет ее жизнь, ждет спокойно, бестрепетно, без слез и жалоб, и тлеющий в этом иссохшем теле огонек жизни ничуть не ярче маленькой искорки. Донья Анна слишком устала, чтобы сопротивляться смерти, и слишком много страдала, чтобы сохранить надежду на лучшее. Избавление пришло к ней слишком поздно.