Чтение онлайн

Четверо из них были в белых рясах доминиканцев. На этом фоне выделялся только епископ в фиолетовой сутане.

Бартоломе оглядел присутствующих.

Брат Хуан, настоятель здешнего доминиканского монастыря, — высокий, тощий, как жердь. Смуглое, худое лицо с глубоко запавшими глазами, острыми скулами, бескровными тонкими губами выдавало аскета и фанатика. Бартоломе казалось, что порой в этих ввалившихся глазах сверкал огонек безумия.

Брат Фелипе, каноник собора св. Петра, доктор богословия, — коренастый мужчина с высоким лбом мудреца и совершенно лысым, без единого волоска, черепом. Он задумчиво гладил рукой подбородок.

Эти двое были приглашены лишь в качестве консультантов и имели право лишь совещательного голоса. Высказать свое мнение они должны были первыми. Впрочем, от их мнения почти ничего не зависело.

Епископ, и без того маленький и тщедушный, сейчас совсем как-то съежился, поник, скорчился в кресле. Старого сибарита отнюдь не радовала необходимость принять участие в работе трибунала и взять на себя часть ответственности за приговор.

Подле Бартоломе дремал жирный брат Эстебан. Сегодня о пытках речи не было, а значит, просыпаться не имело никакого смысла.

— Я надеюсь, Господь вразумит нас и внушит наилучшее решение этого прискорбного дела, — сказал Бартоломе. — Прежде всего, я хотел бы выслушать ваше мнение, брат Хуан.

Глаза настоятеля злобно сверкнули.

— Этот человек — колдун, алхимик, астролог, закоренелый и упорствующий еретик! Он отрекся от нашей святой матери-церкви! Он совершил множество злодеяний, за которые ему не будет прощения ни на небе, ни на земле! Душа его будет пылать в адском огне, но и тело его должно поглотить пламя! Он заслужил смерть! — под конец высокий голос брата Хуана перешел на визг. — Он должен сгореть во плоти, во плоти, во плоти!

«Хорошо, — отметил про себя Бартоломе. — Иного я от этого изувера и не ожидал».

— Вы предлагаете выдать его светским властям, чтобы он был наказан в соответствии с законом?

— Да, да, да!

— Что скажете вы, брат Фелипе?

Богослов многозначительно сдвинул брови, от чего его массивный лоб прорезали глубокие морщины, и изрек:

— Поскольку обвиняемый погряз в наитягчайших грехах и навсегда погубил свою бессмертную душу, наша святая матерь-церковь должна извергнуть его из своего лона и само имя его предать проклятию. А дабы неповадно было никому другому вступать по его примеру на путь погибели, дон Фернандо де Гевара должен подвергнуться примерному публичному наказанию по всей строгости закона и без снисхождения.

— Если я вас правильно понял, вы также предлагаете выдать де Гевару светским властям для приведения приговора в исполнение?

— Да, без сомнения.

— Ваше преосвященство? — Бартоломе перевел взгляд на епископа.

Тот беспокойно заерзал в кресле.

— Может быть, — растерянно промямлил он, — нам не следовало бы так торопиться… Де Гевара принадлежит к знатной и уважаемой фамилии… У него, кажется, есть влиятельные родственники при дворе… И вообще… прежде чем принимать решение, когда дело идет о человеческой жизни, человеческой душе, пусть даже и заблудшей, следует хорошенько поразмыслить, все взвесить… Может быть, мы еще немного подождем, а уж потом?.. А?

Бартоломе стиснул зубы. Он понимал, как нелегко епископу, человеку от природы мягкому и нерешительному, вынести смертный приговор, даже под угрозой потери епископской кафедры. Ему вообще сложно произнести решительное «да» или «нет». Тем не менее, если епископ сейчас выскажется против сожжения еретика и его мнение разойдется с мнением инквизиторов, Бартоломе будет вынужден обратиться за окончательным утверждением приговора в Высший совет инквизиции в Мадриде. Процесс надолго затянется. К тому же, Бартоломе совсем не хотелось, чтобы в дело о дьяволе, где он, по существу, действовал по своему произволу, вмешалась Супрема.

— Ваше преосвященство! — повторил инквизитор с угрозой в голосе.

— Ваше преосвященство, — вмешался брат Хуан, — человек, о котором идет речь, настоящее исчадие ада, дьявол во плоти! Неужели вы думаете, что его можно помиловать?! Неужели вы думаете, что можно даровать ему жизнь?!

В этот момент Бартоломе даже почувствовал, что благодарен настоятелю.

— Ваше преосвященство! — повторил он еще настойчивей.

— Ну, да, да, — пробормотал епископ. — Я согласен… Пусть он будет… гм… выдан властям… для… В общем, Бог с ним!

Бартоломе облегченно вздохнул.

— Брат Эстебан?

— А? Что такое? — очнулся тот.

— Что вы скажете по этому поводу?

— Ну, разумеется… Казнить. Казнить, да? — брат Эстебан вопросительно посмотрел на Бартоломе: то ли он сказал, что требовалось?

— Да, да, — отозвался Бартоломе, сдерживая неподобающую случаю усмешку.

Теперь слово было за Бартоломе. Его голос был решающим. Все взоры устремились к нему. В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в углу скрипит пером секретарь.

Как много может передумать человек за одно мгновенье! Бартоломе давно решил участь де Гевары. Но сейчас ему вспомнились десятки картин, пронеслись перед его мысленным взором, сменяя одна другую: хохочущий дьявол, занесший шпагу для смертельного удара, безжизненная донья Анна, разрытые могилы, неизбывное горе доньи Марии, сестры несчастного Диего, испуганные люди… Де Гевара заслужил смерть.

Пренебрегая всеми условностями, завуалированными, уклончивыми формулировками, Бартоломе произнес только одно слово:

— Сжечь!

В ответ он услышал печальный вздох епископа и горячий шепот благодарственной молитвы, возносимой братом Хуаном. Никто не посмел противоречить.

Бартоломе поднялся.

— Через две недели состоится торжественное аутодафе, — сказал он.

И опять ему никто не возразил.

Бартоломе повернулся к секретарю.

— Я прошу вас уведомить о нашем решении коррехидора, судей королевской палаты и городские власти. Через шесть дней на главной площади должен быть возведен эшафот, а также трибуны для судей и именитых граждан города. Кроме того, распорядитесь, чтобы за городскими стенами было приготовлено подходящее место для казни преступника и для предания пламени тел еще четверых осужденных, умерших в ереси: дона Диего де Аранды, доньи Люсии де Луна, Яго Перальты и Педро Рамиреса.

Когда все разошлись, Бартоломе ненадолго задержался в зале. Итак, он вынес еще один смертный приговор. Первый приговор, ответственность за который лежит исключительно на нем. Никто его не принуждал, напротив, он сам добился смертной казни для обвиняемого. И настоял бы на своем, даже если бы ему противоречили. Бартоломе убеждал себя, что поступил верно, что такому отъявленному злодею, как де Гевара, место только на костре. И, тем не менее, его не оставляло гнетущее, тоскливое чувство, которое любой человек испытывает всякий раз, когда лицом к лицу сталкивается со смертью.