Чтение онлайн

Мы проехали чуть дальше вдоль набережной, присматриваясь к многочисленным лодочным станциям. Остановились у самой неприметной: с полдюжиной покачивающихся на воде моторок и старым дощатым сараем, от которого густо тянуло тиной и рыбой. Хмурый дед со щетиной и руками, густо забитыми морскими татуировками, стоял у входа. Он неспешно курил, разглядывая нас.

Волков заглушил мотор, а я вышел.

— Hyvaa huomenta, — сказал я на финском. Потом, видя, что дед не спешит отвечать, перешёл на шведский, — God morgon.

Финн посмотрел на меня изучающим взглядом. Потом глянул на Волкова, на машину, на номера.

— Вам моторную? — вдруг спросил он на чистом русском.

Я невольно улыбнулся. Восемь лет назад здесь многие говорили по-русски, а сейчас это прозвучало неожиданно.

— Да. На день.

Он докурил, раздавил окурок и только потом кивнул.

— Пока были под империей, твари нас не трогали. Охотники и стражи порталов периметр держали крепко. А сейчас этой… — он замялся на секунду, — нечисти пруд пруди. Как и скверны, которая её порождает.

— Сильно лезут? — спросил я.

— Не знаю, — он равнодушно пожал плечами. — Я их не видел. Я-то в столице сижу, а вот за ней, говорят, в ста километрах уже всё живое выжрали.

— Тогда откуда знаете?

— А вы не чувствуете? Воздух дрожит, — финн поднял небритое лицо к небу и прищурился. — Чуете?

Я прислушался. Энергетический фон здесь пульсировал куда злее, чем в центре. Словно где-то за островами, за стенами крепости, кто-то с силой раскачивал невидимые качели.

— Сколько за лодку?

— Тридцать рублей. До вечера. Плюс задаток.

Я отсчитал девяносто. Хозяин махнул на дальний причал, где покачивалась видавшая виды моторка.

— Нам бы ещё удочек.

— Удочек? — он усмехнулся. — Так вы порыбачить собрались?

— Вспомнить молодость. Я тут рыбачил, когда студентом был.

Финн посмотрел на меня внимательно, ничего не сказал, ушёл в сарай. Вынес два спиннинга, четыре бортовки и банку с червями.

Снасти на месте, легенда готова, но прежде чем двигаться дальше, требовалось взбодриться чашечкой крепкого напитка. Кофейню мы выбрали ближе к Сенатской площади. Она была маленькая, с низким потолком и деревянными стойками вдоль окон. Внутри пусто, если не считать пожилого мужчину в углу, который читал газету и не поднимал глаз.

Мы сели у окна. Волков вытянул ноги, закрыл глаза — не спал, просто отключился на минуту, как умеют люди, привыкшие дремать в любых условиях. Я смотрел на улицу.

Хельсинки проснулся. Открывались ставни, из подворотен появлялись фигуры: рабочие, торговцы, гуляющие с собакой. Обычная утренняя жизнь обычного города. Но что-то в ней было не так. Я смотрел и никак не мог понять, что именно.

Потом понял.

Никто не смотрел по сторонам. В Петербурге люди, выходя на улицу, непроизвольно окидывают всё своим взглядом. Они ищут солнце, знакомых на улицах или просто любуются проезжающей машиной, в них есть любопытство.

В этом городе было всё иначе. Люди шли с опущенными головами, глядя строго перед собой. Создавалось впечатление, что они боятся привлечь лишнее внимание. Словно город не принадлежал им, и каждый старался проскочить свой маршрут максимально незаметно.

Кофе принесла молодая девушка со строгим финским лицом, за которым никогда не угадаешь, что скрывается — доброжелательность или равнодушие.

— Kiitos, — сказал я.

Она кивнула и ушла, не сказав ни слова.

— Восемь лет назад здесь улыбались, — сказал я негромко, больше себе. — Официантки. Прохожие. Не так, как в южных городах империи, без размаха, по-северному сдержанно. Но улыбались.

Волков открыл один глаз.

— Война меняет людей, — сказал он. — Даже тех, до кого она не добралась напрямую.

— Она добралась. Просто не так, как к нам.

Я взял чашку. Кофе оказался превосходным: тягучим, обжигающе горячим, с благородной горчинкой. Восемь лет назад я цедил точно такой же напиток. Тогда я был уверен, что стажировка — лишь скучная обуза, а сам город — провинциальный музей, куда я больше не вернусь.

Вот и вернулся.

— Значит, знаешь город, — сказал Волков.

— Знал. После института меня на полгода прикомандировали к местному филиалу. Стажёр для усиления. Я тут в основном ходил по кофейням и учился отличать финский от шведского на слух.

— А что с филиалом?

— Закрыли. Не успел даже толком втянуться, как пришёл приказ: нет необходимости, финская территория спокойная, ресурсы нужнее в другом месте, — я усмехнулся. — А через три года Император даровал им независимость. И финны тут же оборвали все связи с империей.

Волков покосился на прохожих с опущенными головами.

— Политика.

— Ага, — я кивнул и посмотрел на часы. Без десяти девять. — Пора.

Мы оставили деньги на столе и вышли. Официантка проводила нас таким же непроницаемым взглядом.

Сенатская площадь была залита светом, но казалась какой-то выцветшей, будто краски поблёкли. Торговцы у лотков переговаривались вполголоса, редкие туристы, которых можно было по пальцам пересчитать, неспешно бродили с путеводителями, но фотографировали как-то торопливо, без удовольствия.

Серый микроавтобус с красным крестом и надписью «Sairaankuljetus» стоял у самого въезда на площадь. Волков припарковался рядом, я вышел, огляделся.

Из машины выпрыгнул Павлик Киселёв.

Он был в белом медицинском халате, на котором уже красовались два пятна от кофе. Волосы торчали в разные стороны, щёки впалые, глаза блестели. Паша рванул к нам, чуть не споткнувшись о бордюр.

— Игорь, Димка, привет! Я так рад!

— Павлик, — я пожал его руку. — Как ты тут оказался?

— Самолётом! — он довольно улыбнулся. — Иван Иванович позвонил в четыре утра, сказал: «Киселёв, собирайся, вылетаешь в Хельсинки». Я сразу: «Есть!»

— Но как? — Волков вышел из машины, с интересом разглядывая микроавтобус. — Это откуда?

— А, это местная скорая, — Павлик махнул рукой. — В аэропорту забрал. Иван Иванович всё организовал. Машина с местными номерами, документы, всё по форме, — друг подмигнул. — Так что мы теперь официально финские медики.

— А ты в этом хоть что-нибудь понимаешь? — спросил Волков, показывая на халат.

— А что там понимать? Если кто спросит — скажу, выездная бригада по особо тяжёлым случаям. Тяжёлых случаев у нас не будет, значит, и врать не придётся.