Чтение онлайн

С утра люди еще не знали, что именно произошло. Не догадывались. Даже когда днем стало известно, что началась война, и тогда не все поняли. Скорей всего, не хотели верить, что свалилось такое^горе.

Поняли и поверили поздней. Когда кулаки стали улыбаться. Когда они стали ходить веселые, гордые, когда они стали подшучивать над нами. Один сказал мне:

— Ну что? Радовались вы, голота поганая? Скоро придут румыны и немцы, тогда посмотрим, что еще с тобой будет. Ты студент?

Он надвинулся на меня, глаза вот-вот выскочат— такой он был злой. Он не говорил, а рычал:

— Студент?! Отвечай! Ты студент? Образованный? Ничего, погоди, мы тебе еще покажем образованность!

Я дал ему по морде и убежал.

Потом я долго думал, да и сейчас нередко думаю, как же это так случилось, что я решился дать ему по морде? Он против меня — слон, а я дал ему так, что у него зубы хрустнули. Как же это случилось? И вот я думаю, что это хороший знак. Этот подлец сразу раскрыл мне, что это за война, для чего она ведется. Для того, чтобы Фока Мазура вернулся в Петрешты. И он, и

все другие кулаки, которые поудирали в прошлом году. Даже тот самый жандарм Ионеску!

Что было, что было в Петрештах! Они ходили из дома в дом, били, резали, пороли, жгли! Дядю моего, Трофима Рейляна, били шомполами, он ушел чуть живой. Одного бывшего члена сельского Совета, Чабана, повесили на дереве перед примарией и не позволили хоронить. Была минута, когда им в лапы чуть не попала моя сестра Катерина. Она уезжала в Россию вместе с Гудзенко и его женой. Уже они сидели на телеге, чтобы ехать на станцию, когда вдруг появился Унтила и схватил лошадей под уздцы.

— Стой! Куда едешь?!

Он давно мечтал свести счеты с Гудзенко.

А Гудзенко сразу смазал его кнутовищем по лицу — раз и два, крест-накрест, — и тот свалился с ног и выл и визжал целый час как свинья, которую резали и не дорезали.

А Гудзенки — муж и жена — уехали, и Катя с ними. Где они теперь? Где Миша Гудзенко? Он еще летом ушел в армию. Вероятно, уже где-нибудь воюет, сражается. Я ему завидую.

Ионеску совсем осатанел. Он решил повесить моего отца. Но тут Мазура показал свое «великодушие»: он выпросил у Ионеску «прощение» для папы. Мерзавец! Просто отец нужен ему на мельнице: другого такого мельника нет в Петрештах. И, конечно, он заставляет отца работать на него почти задаром.

И вот пошло в Петрештах новое хозяйничанье.

В доме Дидрихсов была больница? Вон! В конторе была школа для взрослых? Вон! В доме Хряка была амбулатория? Вон! В доме Мазуры был детский сад? Вон! И так дальше — назад в нищету, в темноту, в горе! Вот для чего нужна эта война.

Народ ходит грустный, поникший.

И тут мне случилось еще раз увидеть, что за человек моя мама. Однажды она приходит и видит, что я сижу убитый. Конечно, она понимала почему и подсела этак ко мне, погладила меня по голове, посмотрела мне в глаза и говорит так тихо, душевно:

— Что ж ты думаешь, сынок, люди будут терпеть и молчать? Нет! Так не будет! Наши молдаване только

год прожили при новой власти, но и они мириться не будут! А Россия — двадцать пять лет...

Посмотрел я на нее, — глаза у нее горели, вся она раскраснелась, помолодела. Она была красива в эту минуту, моя бедная старенькая мама.

И вот она говорит:

— Ничего! Можно землю забрать, дома, и школу, и машины — все можно забрать у народа. Только память у него отнять нельзя. И силу у него не отнимут. Значит, будем бороться.

Вот какая у меня мама!

Декабрь 1941

Между Котовском и Балтой свалился под откос немецкий поезд. Это сделали партизаны. В Дубоссарах немцы расстреляли шестьдесят пять человек за то, что они поддерживали партизан. А жена одного расстрелянного пришла в немецкую комендатуру просить, чтобы ей выдали тело убитого мужа. Пришла она с двухлетним ребенком на руках. И тотчас выбежала с криком и плачем: немец застрелил ребенка. Прошло три дня. Тихо они прошли. Вероятно, тот немец думал, что нагнал страху. Только он напрасно радовался: к нему пришли утром, когда он завтракал, и убили его за завтраком. Он перестал радоваться. И на другой день сгорел у немцев военный продовольственный склад. А еще через три дня в комендатуру влетели две гранаты и наделали беды. Затем на дороге между Дубоссарами и Гри-гориополем был уничтожен немецкий обоз со снаряжением и продовольствием.

И теперь все говорят, что это работает партизанский отряд и что командует им та самая женщина, у которой немцы убили мужа и ребенка. Ее зовут Анна Гри-щук.

Февраль 1942

А в Капустянах нас снова кормят впроголодь, снова побои, снова поставили на черные работы!

Март 1942

. Произошло нечто такое, отчего я до сих пор холодею, когда вспоминаю. Хотел сразу же записать — не мог, дрожали руки.

Дело было так.

Утром мы пошли в село, на базар. Подходим, видим— огромная толпа, и у всех какие-то странные, встревоженные, испуганные лица, женщины плачут, дети плачут.

В чем дело?

Подходим ближе, видим: на дереве висит Машко-уцан.

В прошлом году, когда пришла Красная Армия и возле школы народ собрался на митинг, подымается на трибуну наш директор, — чтоб он подох, — и начинает приветствовать советскую власть. Послушать его — можно было подумать, что он только и ждал, чтобы пришли большевики, только об этом богу молился. А он — фашист, настоящий «железногвардеец»!

И вот, когда он стоял на трибуне и разглагольствовал, раздался голос:

— Как же вам не стыдно, господин директор? Что же вы так быстро отрекаетесь от ваших фашистов?

Все вздрогнули и насторожились: у кого это хватило смелости? Смотрим, а это наш школьный кузнец Маш-коуцан. Вышел он перед народом и стал рассказывать про директора всю правду: и про воровство, и про то, что сто двадцать гектаров школьной земли он использует для себя и что триста пятьдесят воспитанников работают на него как батраки. Словом, все, все! И закончил так:

— Как же у вас язык не распух говорить, что вы друг советской власти?

Тут поднялся смех, аплодисменты. А директор потихоньку, бочком, бочком, и вечером того же дня удрал в Румынию.

Впоследствии Машкоуцан был избран председателем сельского Совета.

Не знаю, как случилось, что он не уехал, когда началась война. Может быть, не успел — многие не успели. А может быть, остался нарочно, для подпольной работы.

И вот теперь, в сорок втором году, они его поймали и повесили.