Чтение онлайн

Вовек, вовек не забуду его страшного вида, не забуду его жену и двух детей, которые лежали прямо на земле, под виселицей, и рыдали. '

И вдруг, я слышу, люди зашумели, закричали что-то и стали смотреть вверх. Я тоже поднял голову, и в первую минуту мне показалось, что летят белые голуби. Но тотчас я увидел, что это не голуби, а бумажки. Все стали их ловить. Мне тоже досталась одна. На ней был портрет Ленина. Люди хватали эти бумажки друг у друга из рук.

Вот что там написано:

«Беспощадно мстите кровавым разбойникам. Истребляйте фашистскую нечисть. Не давайте оккупантам ни жить, ни дышать на нашей земле. Молдавия была и будет советской! Смерть немецко-фашистским оккупантам!»

Листовка напечатана на плохой бумаге, шрифт тоже плохой: одна буква большая, другая маленькая. Но понять можно было, и люди читали не отрываясь.

Кто разбрасывал эти листовки? Кто печатал? Кто писал?

Они взлетали стайкой над толпой, и все ловили их и читали. И тут можно было видеть, как сразу менялись лица у людей. Здесь, у ног повешенного Машко-уцана, вспыхнула надежда.

А вечером произошло нечто очень интересное у нас в общежитии.

Мы поздно не спали. Все были слишком расстроены. Говорили о Машкоуцане и об этих листовках. Вдруг расцахивается дверь и влетает директор.

— Вы чего не спите? Почему свет горит? Кто позволил керосин жечь?

И пошел ругаться, как всегда. Вдоволь наругавшись, он потушил лампу и вышел. Стало темно и тихо. Кто-то выходил и входил в темноте, а мы не спали и продолжали беседовать, но в конце концов все-таки заснули.

Утром, выйдя во двор, мы увидели, что шагах в двадцати от общежития, в луже грязи, лежит какой-то человек. Ноги у него связаны, руки связаны, голова и туловище засунуты в мешок. Смотрим, мешок наш: у нас

в общежитии, в сенях, лежит целая кипа таких мешков с нашими клеймами.

По штанам и пальто было похоже, что это директор. В один миг сбежалось все общежитие, и все признали, что да, — это директор.

Однако никто не торопился его освободить. Просто стояли и улыбались друг другу и неторопливо говорили:

— Похоже, что директор! Но, может быть, и не директор! Разве подобает господину директору валяться в грязи? Не может быть, чтобы это был сам господин директор!..

А связанный стал что-то мычать, биться и ерзать — поскольку ему позволяли путы.

Кто-то сказал:

— Вероятно, это вор! Вероятно, сторожа поймали его и связали! Несомненно, это вор!

И на всякий случай каждый дал ему доброго пинка ногой, так что тот даже перевернулся со спины на бок. Наконец кто-то сказал, что надо пойти «доложить господину директору».

Но в это время пришел сторож и стал развязывать мешок. Тогда перед нами действительно предстал наш грозный директор. Но в довольно-таки жалком виде: рот был заткнут грязной тряпкой, все лицо в синяках и кровоподтеках, левый глаз заплыл, его и не видно было, сильно распух нос, и на лбу красовались две здоровенные шишки, каждая величиной с персик.

Сторож помог ему подняться, но так как директор еле держался на ногах, то его взяли под руки и отвели домой, а мы гурьбой провожали его до самого дома громкими возгласами изумления:

— Кто же это мог так разделать нашего доброго директора? Кто же не побоялся? Не иначе, как Машко-уцан!

Жена директора, увидев его в столь неподобающем состоянии, не дала себе труда разобраться, в чем дело, и сразу набросилась:

— Ах ты пьяница! Где ты всю ночь пропадал? Кто это тебе так рыло твое свинячье разделал? Так тебе, пьянице, и надо!

Но директор не в силах был защищаться, защиту взяли на себя мы, ученики. Мы наперебой уверяли директоршу, что ее муле ничего не пил и что его привел в такое состояние не кто иной, как покойный Машко-уцан.

Целую неделю пролежал директор в кровати. Мы его не видели. Он вернулся другим человеком — вежливым и обходительным. Нас даже стали немного лучше кормить.

Ах, покойный Машкоуцан! Какая у тебя сила!..

Начальники говорят, что скоро война кончится, потому что Советы уже выдыхаются, они воюют из последних сил, а скоро и вовсе воевать больше не смогут.

Нам даже подсунули брошюру румынского академика Теодора Капидана. Он пишет, что вся Россия должна перейти к Румынии. Если не вся, то по крайней мере пространство от Прута до Волги. ‘

Другой академик, Ион Симонеску, тоже написал брошюру. Он считает, что Румыния должна перенести свои границы до самой Азии.

Наши ребята расстраиваются. Думают так: если академики позволяют себе писать подобные вещи, может быть, они имеют основания? Многие ходят расстроенные. Я тоже.

А несколько времени тому назад один наш ученик, с которым я подружился и родители которого живут тут же, в селе, сказал мне, что вернулся с фронта его брат, инвалид, и говорит, что на фронте совсем не так хорошо, как говорят начальники. Начальники врут. Они уверяют, что Москва взята и Гитлер уже давно живет в Москве. А это чистая брехня, потому что из-под Москвы немцы еле ноги унесли. И хотя они теперь забрались в глубину России, а вернутся ли назад — неиз» вестно.

Я упросил товарища повести меня к брату, и мы пошли. Ой, чего солдат наговорил! Ой, чего же я наслушался! С Россией воевать нельзя, он говорит, кругом бьют! И на фронте бьют, и в тылу бьют. В России солдат— солдат, и мужик — солдат, и баба — солдат, и мальчик — солдат! Называются партизаны! Ни ходить, ни стоять, ни пить, ни есть спокойно нельзя из-за этих партизан. А уж что касается сна, то там спокойно спят только покойники.

Бедняга прямо-таки убивается, зачем он дал себя угнать в румынскую армию.

— За кого я воевал? За кого я свое здоровье отдал? Немцы презирают румын, румыны презирают молдаван! А все вместе называется «крестовый поход против коммунизма».

У инвалида есть медаль с надписью: «В память крестового похода против коммунизма. Благодарная Румыния».

Февраль 1943

Немцы разбиты под Сталинградом. Вот уже три дня, как это стало известно. Волнение такое, что ничего подробно записать не могу. У директора и некоторых учителей прямо-таки перекосило лица.