Чтение онлайн

Почему же автора сразу объявили изменником?

Надо перенестись в общественную атмосферу Франции военных и предвоенных лет.

Ребенок еще не научился читать и писать, но он уже достаточно наслышался о том, что у него есть смертельный враг — Германия. В войну 1871 года она захватила Эльзас-Лотарингию, а это — земля его предков, без этой земли он не может жить. Уже ребенком француз знал, что в 1871 году немецкий главнокомандующий Бисмарк наступил побежденной Франции коленом на грудь и, содрав с Франции разбойничью контрибуцию, еще сказал с прусской грубостью, что жаловаться Франции в общем не на что, потому что он был великодушен, оставив ей глаза, чтобы она могла плакать.

Распространение таких взглядов и настроений всегда называлось пропагандой реваншизма. Пропаганда была поставлена ^отлично и делала свое дело.

Но было в народе и еще кое-что гораздо более серьезное, чем старые обиды.

Невыносимо грубый и так называемый «голодный» немецкий милитаризм каждый день, с утра до вечера, бренчал шпорами и саблей под окнами у соседей Германии, в особенности под окнами Франции.

Вздернутые усы кайзера Вильгельма торчали, как шишаки прусской каски, и лезли в глаза каждому, в особенности французам.

Всему свету осточертели речи этого кайзера. По свидетельству мемуаристов, он был человеком ограниченным, попросту говоря — глупым. На горе Германии и Европы, он имел генеральский чин и на этом основании, подобно гоголевскому герою, считал себя рожденным для военных подвигов. Барабанный бой дворцовых гренадер ка[ждый день разжигал в нем это опасное заблуждение, и кайзер каждый день грозил войной какому-нибудь другому государству.

Летом 1911 года, в июле, выдалось утро, которое к обеду обещало войну: кайзер Вильгельм направил канонерскую лодку «Пантера» к берегам Марокко, в Агадир. Марокко находилось под протекторатом Франции, Агадир был фактически французским портом. Появление германского военного корабля явилось откровенной провокацией, рассчитанной на то, что французские береговые батареи откроют огонь и начнется война.

Поднялась необычайная тревога. Все европейские державы давно объединились в два военных блока; война, где бы и из-за чего бы она ни началась, должна была неизбежно охватить всю Европу.

Но никакие увещевания не помогали. Вильгельм сказал, что из Марокко не уйдет, — пусть уйдет Франция. Тогда Франция бросила ему кусок — Конго. Уступая главным образом своим министрам, которые еще не считали Германию достаточно подготовленной к войне, Вильгельм нехотя согласился отступить.

Жорес сравнивал эту сделку с соглашением двух охотников относительно участков, где каждый из них будет охотиться на зайцев. Роль зайцев была предоставлена колониальным народам.

Но это уже другая сторона вопроса. Она не снимает того факта, что Вильгельм был все же разочарован: добыча далась ему без войны и потому казалась пресной.

Ему нужна была война. Ди эрстэ колонне марширт, ди цвайте колонне марширт, стреляют пушки, пылят пехота, уланы скачут, барабанщики бьют в барабаны, все горит, все рушится, все гибнет. Остаются только казармы. В них сидят германские солдаты, они едят гороховый суп и горланят: «Дейчланд, Дейчланд юбер аллее».

Так было в течение целого ряда лет, предшествовавших войне четырнадцатого года.

Во всей Европе свирепствовали кризис, деловой застой, падение торгового оборота, безработица: это кайзер Вильгельм держал народы, — в особенности Францию,— в лихорадочном состоянии, «на грани войны», если пользоваться терминологией одного американца, который отравлял жизнь роду человеческому через сорок лет после Вильгельма.

Не удивительно, что во всем мире жила не только распространяемая правительствами, но и стихийная ненависть к кайзеру и к германскому милитаризму.

Но, конечно, эта ненависть была весьма выгодна французской буржуазии, потому что мешала разгадать ее цели и планы.

Я уже рассказал о старых писателях: об А. Франсе, Метерлинке и других. Прочитайте в «Дневниках» Ролдана, что писал ему Жан-Ришар Блок, и вы узнаете, как смотрела на войну молодая часть передовой интеллигенции.

«Возобновляется война революции против феодализма,— пишет Блок. — Принесут ли армии Республики победу демократии в Европе, завершат ли они дело 1793 года? Это будет нечто больше, чем война против домашних очагов, это будет пробуждение свободы. И да будет угодно демиургу, чтобы свалилось наконец с французской души бремя поражения, которое давит на нее сорок четыре года и сковывает ее самые великолепные порывы...»

Письмо написано в день мобилизации. Блок уже был капралом в пехотном полку.

Бедный мой, дорогой Жан-Ришар! Перед войной он был преподавателем французской литературы в Италии, во Флоренции. Он, собственно, для того и был рожден, чтобы пропагандировать свою любимую Францию и ее культуру, и как раз именно во Флоренции, в городе, который был колыбелью Ренессанса. Как мне трудно во-

образить его капралом! Жан-Ришар обучает солдат приемам штыкового боя! Жан-Ришар кричит! Жан-Ришар ругается! Жан-Ришар проверяет солдатские пожитки! Жан-Ришар стоит навытяжку перед полуротным!..

Сколько раз подбирали его на фронте истекающим кровью, в почти безнадежном состоянии!

«Моя рота вся перебита: из 240 человек осталось 40. У меня извлекли немецкую сливу из левой руки», — пишет он Роллану в 1914 году.

«Получил осколок снаряда в челюсть. Зубы долой, и вся рожа как томат. Неудобно, но ничего», — сообщает он в 1915 году.

И так далее, и так далее...'

Он был тяжело ранен четыре раза, легкие ранения в счет не идут.

«Всякий другой умер бы десять раз. Но этот человек живуч, в нем сидит девять жизней, как в кошке», — пишет о нем Роллан.

Едва оправившись от очередной раны, Блок снова рвался в бой: для него эта война в течение долгого времени была «пробуждением Свободы».

Много, много мучительных раздумий пережил он, покуда добрался до прозаической, но страшной правды, до сознания, что французских солдат послали в огонь не затем, чтобы они «разбудили Свободу», а за углем Саарского бассейна, на который зарились французские промышленники.

Читатель лучше оценит накал антигерманизма в 1914 году, если напомнить, что, едва началась война, десятки тысяч иностранцев добровольно поступили во французскую армию. Вряд ли бы это произошло, если бы противником Франции было какое-нибудь другое государство. Но вторглись германские милитаристы, и люди приезжали из-за далеких морей и океанов защищать Францию.

В Париже в рекрутское бюро по приему иностранцев в первый же день пришло столько народу, что нам даже предложили подождать, обещая, что через сорок пять дней будет второй набор. Отсрочка показалась чудовищной: мы боялись опоздать к торжественному вступлению французской армии в Берлин.

Спустя несколько дней, уже в Блуа, где мы проходили военную подготовку, наша компания познакомилась с английским интендантским офицером. Он приехал снимать складские помещения для своего ведомства.

— Договора я заключаю пока на три года, — сказал он. — Дальше видно будет.