Чтение онлайн

Слово «пока» англичанин произнес без юмора. Он даже прибавил:

— Я, правда, не думаю, чтобы за три года удалось все сделать.

Мы не стали спрашивать, что именно надо делать так долго. Какая разница? Делать-то все равно придется нам.

Но даже столь страшный прогноз относительно сроков войны не испугал нас. Лучше воевать три года или сколько надо будет, только бы германский милитаризм был разгромлен.

Мне запомнилось одно чудесное утро на фронте, на Эне, под Краонной.

Голубое небо растянулось над нами, светило теплое солнце, в прозрачном воздухе висели облачка, похожие на комья ваты. Они взлетали, разрывались и исчезали, и воздух снова становился чист и прозрачен, но потом они снова взлетали. Это шрапнель разрывалась вокруг одинокого аэроплана, неосторожно переступившего роковую черту.

Стреляли где-то далеко, за Берри-о-Баком. Мы не слышали ни выстрелов, ни разрывов, все было тихо вокруг и безмятежно, — случайный час затишья на сумасшедшей Шмен де Дам.

Вдруг ко мне обратился мой напарник, с которым мы лежали в сторожевом охранении. Озирая волшебную местность, холмы, лесок, канал, сверкавший вдалеке, голубое небо, удивляясь покою, внезапно свалившемуся на залитые кровью руины, он сказал со вздохом:

— Ах, Финк, как здесь, должно быть, хорошо в мирное время года!

Я отчетливо вижу сейчас этого беднягу. Это был тщедушный, бледноватый малый, один из многих выходцев из России, портновский подмастерье откуда-то из Бессарабии. Семья эмигрировала после кишиневского еврейского погрома в 1903 году. Парень говорил по-русски так же плохо, как по-французски. Меня рассмешило его выражений.

— Если ты так любишь мирное время года, — сказал я ему, — то какого же черта ты приперся на войну? Кто тебя звал?

Он поднял на меня глаза, — у него были застенчивые глаза, он словно стеснялся того, что пришел в армию такой тщедушный, — и сказал:

' — А немцы? Если победят немцы, — пусть такой час не настанет, — то уж совсем жизни не будет. Нигде.

Наполеон твердил своим солдатам, что у каждого из них в ранце^лежит маршальский жезл. Но из нас никто не мечтал о маршальском жезле. Наши ранцы были набиты романтикой, головы тоже: все хотели участвовать в разгроме германского милитаризма.

Но как представляли себе люди этот разгром?

Тут начинался сумбур. Фантазия фронтовика была не слишком богата. В общем, предвкушали удовольствием каким ввалятся в Берлин и станут обрывать немцам головы за их грубияна Бисмарка, который оскорбил Францию в семьдесят первом году, а затем поймают кайзера Вильгельма и выщиплют ему усы, каждый волосок отдельно.

Бесконечно глупо!

Ясные представления были едва ли не у одной только буржуазии.

Видя огромный накал патриотических чувств, она сочла момент подходящим, чтобы поручить нам оттяпать для нее у Германий кусок территории пожирней плюс колонии в Африке.

Считалось, что дорогу к усам Вильгельма и ко всему прочему нам проложит Розали: во французской казарме это милое женское имя присвоено штыку.

Розали была потаскуха, но крайне удалая. Полагаясь на нее в вышеназванном ответственном деле, буржуазия хотела, чтобы имя Розали вытеснило у солдат из памяти имена жен и невест и чтобы каждый любил Розали по крайней мере так, как Петрарка любил Лауру и Данте любил Беатриче.

Так оно, собственно, и было. Вся армия горланила песни о Розали. Мы, молодые русские интеллигенты, тоже горланили их в Иностранном легионе.

Такова была атмосфера.

И вдруг появляется Роллан со своей статьей «Над схваткой». Статья во многом опередила и народ и армию. Она появилась гораздо раньше, чем даже сам фронтовик почувствовал первую боль сомнения. Буржуазия испугалась.

Правда, если бы я был художником и захотел изобразить это выступление Роллана кистью, я не стал бы рисовать человека с глазами, горящими гневом, с напряженными мускулами лица, со ртом, раскрытым в порыве страстного разоблачения, с широким дантоновским жестом, одновременно осуждающим и зовущим к борьбе.

Это было бы не то. Я нарисовал бы скорее человека, который при виде крови схватился за голову от бессильного отчаяния.

Но буржуазия взвизгнула, как ужаленная: она не хотела отчаяния по поводу крови. Она вела слишком большую игру, она вложила в дело огромные средства, миллиарды, и вовсе не ради того, чтобы только выщипать усы Вильгельму! Она преследовала другие цели. О них надо было молчать. Посторонние не должны были о них догадываться.

Я представляю себе фантастическую картину: на небе происходит заседание Страшного суда. Слушается дело по обвинению французской буржуазии в нарушении третьей заповеди, выразившемся в сокрытии от армии и народа истинных'целей войны.

Бог (укоризненно). Как же это вы так, мадам? Хоть бы вы купцов каких-нибудь обманывали или жуликов, а то солдата! Разве можно? А еще Франция! Разве это по-рыцарски?

Буржуазия (потупив очи, смиренно, еле слышным голосом). А что рыцари, господи всеблагий, что рыцари? Разве твои крестоносцы не клялись, что хотят только одного — освободить от неверных гроб сына твоего Иисуса? Разве не разжигали они именно для этой цели религиозный экстаз в своем темном ополчении? А что они имели в виду, кроме ограбления богатых народов Востока? Разве не было воли твоей на то, чтобы эти защитники христианства уничтожили христианскую Византию, чтобы они там вырезали всех христиан и забрали у них все имущество? Что вывезли с Востока угодные сердцу твоему рыцари-крестоносцы — гроб Иисуса Христа или караваны, ломившиеся от награбленных сокровищ? Они ничего другого и в виду не имели.

Бог хмуро молчит.

Буржуазия (все так же потупив очи, смиренно и еле слышно). Да и не крестоносцы первые. У нас, на земле, люди давно приукрашивают войны. Чаще всего твоим именем. Ибо нехорошо, чтобы ополчение знало правду: оно либо откажется воевать, либо потребует дележа добычи. (Пауза.) Так что в четырнадцатом году,вис-тории с Германией, я только пошла по старой, протоптанной дорожке...

Неважно, чем бы кончилось дело на небе. К небу буржуазия относилась равнодушно. Она боялась другого— как бы ее на сей бренной земле не пригласили для беседы в смысле: «А подать-ка сюда Ляпкина-Тяп-кина». Вот что было страшно! Игру она вела отчаянную: при соблюдении тайны можно было выиграть уголь и колоний; в случае разоблачения — потерять все, даже положение.в стране и даже головы. Нервы .были взвинчены до предела, все было мобилизовано: религия, печать, литература, театр и все политические партии до одной, включая социалистов.

Но у буржуазии были и враги. Один из них — медленно, но неуклонно пробуждавшееся сознание армии и народа. И был еще Ромен Роллан.

Впоследствии он писал, что неудачно назвал свою первую статью.

v У него не было достаточно ясного представления ни о причинах войн, ни о том, что вообще должны делать народы, чтобы оградить себя от истребления.

Истина была еще сокрыта от глаз не одного только Роллана. Мы уже видели, что во всех воевавших странах даже самая передовая интеллигенция принимала за святую истину только свой собственный, национальный шовинизм.