Чтение онлайн

Гауптман не задержал с ответом. На столбцах германских газет он писал Роллану:

«Если вам угодно, называйте солдат нашего великолепного ландсвера сыновьями Аттилы... Гораздо лучше, чтобы вы называли нас «сыновьями Аттилы» и оставались по ту сторону наших границ, чем чтобы вы пришли сюда и написали сентиментальную эпитафию на нашей могиле, называя нас «сыновьями Гёте».

Еще не улеглись страсти, поднятые этой полемикой, как немцы бомбардировали Реймс и разрушили знаменитый собор.

Это было еще более тяжелым ударом, чем разрушение Лувена. Собор был дорог всей Франции и как католическая святыня, и как историческая реликвия, и как одно из наиболее прекрасных чудес готической архитектуры XIII столетия.

Под впечатлением горя, — ибо для него это было горем,— Роллан излил душу в письме к своему лондонскому издателю Хейнеману. А Хейнеман не спросясь размножил письмо Роллана и послал на подпись целому ряду видных деятелей культуры, намереваясь опубликовать потом этот коллективный протест.

Нечего говорить, подписали многие. Однако произошла неожиданность. На первый взгляд она может показаться невыигрышной для Роллана: Бернард Шоу не захотел поставить своей подписи. Он ответил Хейнеману письмом, которое полно здравого и весьма едкого смысла.

«...Будь я офицером, на которого возложена оборона Реймса, — писал Шоу, — я бы установил на крыше собора наблюдательный пункт; а если бы я был противником, мне пришлось бы подвергнуть собор бомбардировке... Если эта война будет тянуться достаточно долго, в Европе не останется ни одного собора. Хороша она будет! Единственный способ спасти соборы — перестать стрелять, а не пользоваться храмами как камнями и не швырять их друг другу в голову. Я не подпишу. Ваш Б. Шоу».

Увы, во всей западноевропейской литературе оказался всего один человек, наделенный таким ясным здравым смыслом.

Положение Роллана, повторяю, внешне было невыгодным. Но только внешне. Как ни великолепна острота Бернарда Шоу, мое восхищение ею быстро уступило место сожалению: писатель так метко высказался о войне только в частном письме, не предназначавшемся для печати. На открытой арене Шоу не появлялся. Между тем его ядовитое остроумие было бы, несомненно, более понятно массам, более доходчиво, более активно, нежели трудная, возвышенная проза Роллана. Шоу мог бы многое сделать, открыто выступив против войны, включившись в борьбу, вместо того чтобы критиковать методы этой борьбы, самому оставаясь в стороне.

Мне часто приходит в голову: что подумает о полемике этих писателей наш современный читатель?

Но что думаю о ней я сам?

С тех пор прошло сорок пять лет. И вот я читаю воспоминания Роллана и эту его переписку с Гауптманом и Бернардом Шоу и вспоминаю войну, и горе разрушенных городов, и горе безутешных матерей, и горе людей, оставшихся без крова, и наше собственное горе, горе солдат, которых убивали круглые сутки... Вспоминаю, и мне становится как-то не по себе от язвительного изящества этой литературной переписки.

Взять хоть бы Реймс и этот разрушенный собор.

Во время войны, году, кажется, в пятнадцатом, где-то недалеко от него находился один из многочисленных наших штабов. Я часто бывал там. Я видел разбитый собор, который в течение семи столетий был исторической святыней французского народа.

На паперти, в уголке, очищенном от руин, сидели цветочницы. Весь город был разрушен и безлюден. Но несколько женщин сидели на низеньких стульях на паперти, и перед ними стояли корзины пышных шампанских роз. Вязальные спицы в руках женщин ловко скрещивались, и отскакивали одна от другой и снова скрещивались, как рапиры фехтовальщиков; неторопливо текла беседа, и благоухали цветы в корзинах, совсем как если бы кругом еще была жизнь.

— Сколько стоит роза?

— Какая вам нравится?

Женщина отложила вязанье и стала рыться в корзине. Выбрав самую пышную из роз и подавая ее мне, она спросила:

— Эта? Возьмите ее. О, нет, нет, платить не надо. Я дарю вам эту розу...

Сначала я решил, что женщина не захотела денег потому, что видела перед собой оборванного солдата колониальной армии. Но нет. Ведь в Реймсе трудно было встретить кого-нибудь, кроме солдат, и все мы были достаточно оборваны. На что же могли рассчитывать эти цветочницы в полуразрушенном, пустынном и голодном городе, в нескольких километрах от фронта? Странная торговля!..

Я уезжал из Реймса, нагруженный штабными пакетами. Было неудобно держать розу в руках, я привязал ее к рулю велосипеда. Дорога проходила среди развалин, растоптанных виноградников и изуродованных садов. Великое оскорбление было нанесено в Шампани труду и разуму человека. Но небо оставалось голубым. Роза мерно покачивалась на ходу и вздрагивала на ухабах. Так я привез ее в нашу пропахшую прелой соломой землянку. И все мои товарищи, давно огрубевшие, грязные, раздраженные, измученные, вшивые, утратившие человеческий облик, заулыбались, увидев ее. Для нее нашли чистый сосуд, ей меняли воду, и роза прожила среди нас несколько дней, как напоминание о красоте, труде, разуме, возможности счастья.

Я потом часто вспоминал реймских цветочниц. Зачем они сидели со своими цветами под собором, который подвергался обстрелу? Простые крестьянки, они по привычке приходили на то место, где всю жизнь торговали цветами. Покупателей не было, а цветочницы все же приходили. Это было сохранение дорогой традиции. Это было усилие, сделанное для того, чтобы не порывалась связь времен, это было сопротивление, это была надежда, это была верность.

Пусть простится мне, но я и сейчас думаю, что в сидевших на паперти цветочницах заключалось нечто неизмеримо более простое, теплое и человечное, нежели в бесплодной перебранке знаменитых писателей. Чего уж тут, право, копаться в метриках, — происходят ли немецкие артиллеристы от Аттилы или от Гёте, если английские авиаторы без всякой военной необходимости налетели на оккупированный Брюссель и подвергли его жестокой бомбардировке?

Разрушив достаточное количество домов, оставив после себя достаточное количество убитых и раненых, англичане улетели, позабыв о своем родстве с Шекспиром.

А французские авиаторы? Они налетели на Карлсруэ. День был праздничный, на улицах масса народу.

Триста человек, в том числе восемьдесят два ребенка, не вернулись домой. Семьдесят два малыша было ранено. Так ли уж важно, от кого они произошли, эти французские летчики, — от Паскаля или кого-нибудь другого?

Все хороши!

Полемика Роллана с Гауптманом и Шоу выглядит в наши дни какой-то странной, старомодной словесной игрой.

Однако и к ней надо отнестись не то что снисходительно, а с пониманием. Надо отдать дань времени, эпохе, классическому образованию и, главное, все тому же еще не изжитому в ту пору идеализму XIX века. У него никогда не было ничего, кроме добрых намерений. И это делало его беспомощным и немного жалким перед огромностью бедствия.

5

Атмосфера травли сложилась вокруг Роллана тотчас после появления его статьи «Над схваткой». Эта статья была стоном гуманиста, который сокрушался, видя, что вот и XX век тоже начинается с массового истребления молодежи Европы, с зарева зловещих военных пожаров.