Чтение онлайн

И — все..

Больше ничего не было.

Роллан не обменялся ни единым словом со «старым Орфеем», как он, вслед за художником Жильбером Мартеном, называет Виктора Гюго. А уж его-то Гюго и не заметил: что за дело было великому старцу до мальчишек, которые в молчаливом изумлении пялили на него глаза?

Но Роллан запомнил этот день. Спустя пятьдесят два года он описал его с волнением, которое слышится в каждой строке.

Так и я с волнением вспоминаю замечательных людей, некогда виденных мной, хотя бы и в случайной обстановке.

В очерке Роллана есть несколько слов, которые я, работая над своими воспоминаниями, понял лучше, глубже, чем когда читал их в первый раз несколько лет тому назад.

Роллан говорит, что в Женеве жил у одной старой пианистки, которая знавала Шопена и Россини, и замечает по этому поводу: «Как близко, однако, находишься к прошлому: я соприкоснулся с ним, а через меня соприкоснетесь с ним и вы».

Эти слова стали как бы моими собственными. Вся эта книга написана мной для того, чтобы через меня вы соприкоснулись с прошлым. В видениях моей молодости осталось завершение века. Он ушел в то время еще не очень далеко. Но он ушел. Поколение устремляло взгляд вперед, в будущее, подернутое туманом.

Новое столетие началось с потрясений. Сначала японская война, за ней — пятый год. Проснулась Россия. Ее схватили за горло. Несколько лет (или — в истории— несколько минут) думали, что она задушена.

После разгрома революции 1905 года русская интеллигенция жила в состоянии духовного упадка. Было тускло. Слишком нахально утверждала себя пошлятина, слишком откровенно приглашали некоторые писатели к самоубийству, не показывая, однако, примера.

Все это так. Но было и другое.

Герцен писал, что в эпоху Николая I «одна лишь звонкая и широкая'песнь Пушкина звучала в долинах рабства и мучений»..

В годы, к которым относятся мои воспоминания, начинался новый век русской литературы. Его начинал Максим Горький.

Голос Горького не умолкал никогда. Он был слышен в самую мрачную, самую темную эпоху, в самых далеких и глухих уголках «долины рабства и мучений». Везде и всегда, непреклонно и неутомимо оборонял он человека, его достоинство, его веру в собственные силы и в природное его призвание бороться, за свое лучшее будущее.

В жизнь юношей моего поколения Горький вошел как часть познания мира.

Меня, например, с ним связывали тайные и опасные нити. (Он о них ничего не знал.)

В начале 1905 года, еще будучи учениками коммерческого училища, мы с моим покойным товарищем Володей Бродовским прочитали нелегальную тогда «Песнь о Буревестнике». Чтение подействовало так, точно сам Буревестник подхватил нас на свои крылья.

У Володи был отличный почерк. Он старательно переписал «Песнь» гектографическими чернилами, я сварил желатин и сделал гектограф, мы напечатали несколько оттисков и тайно распространили их у себя в училище. Потом, наловчившись, мы стали печатать десятки экземпляров и тайком оставляли их на бульварных скамейках, в столовых, в вагонах конки...

Мы были еще очень юны, мы не принадлежали ни к какой партии, и никто нами не руководил. Нам не раз становилось страшно. Но очень много было в те годы таких, как мы, юношей и девушек, которые на страхе оттачивали свое мужество и быстро взрослели.

Мы еще, конечно, не знали тогда, что именно над нашими головами пронесутся бури истории, что мы увидим крушение целой социальной системы, распад ее мышления, ее эстетики и морали, и что нам же доведется поработать над формированием нового мира. Но какая-то огромная и незримая сила точно предвидела все это и готовила нас.

Частицей этой силы был Горький.

Я увидел его впервые в Париже, весной 1912 года, в зале Ваграм, где он выступал на митинге, посвященном столетию со дня рождения Герцена.

Ваграм был тогда одним из крупнейших помещений в Париже: пять тысяч мест.

Афиши сообщали, что председательствовать будет Вера Фигнер. Я встречал ее незадолго до этого в Швейцарии, в горах, недалеко от Беагенберга. Там она была неотличима от многих других почтенных старых дам, населявших отели и пансионы.

В Ваграме, на председательском месте, она была неузнаваема, она казалась величественной. Современница Герцена, выросшая на его идеях, она словно бы вложила его руку в руку Максима Горького.

Студенческая молодежь часто ездила в зал Ваграм на митинги, слушать великолепных ораторов. Полтора столетия парламентского режима выработали у французов замечательное ораторское искусство.

Появление в этом зале Максима Горького было необычно.

Горький был одет не то что скромно — бедно.

На трибуне стоял высокого роста, худой, чуть сутулый человек с лицом простолюдина, с большими усами. Он не носил ни белой сорочки, ни крахмального воротничка, ни галстука, что считалось тогда обязательным, а предстал перед публикой в какой-то синей бумажной косоворотке. По привычке, вынесенной из рабочей слободы и полюбившейся до конца жизни, пиджак был лишь накинут на плечи.

Горький прочитал по рукописи свой рассказ «Рождение человека».

Читал он слабым, глуховатым голосом, неумело, почти невнятно и сильно окая.

Радиоусилителей еще не было в ту пору. Акустика была рассчитана на львиное рычание опытных ораторов-французов.

Горького было плохо слышно, хотя тишина стояла такая, словно в зале живой души не было.

Когда рассказ был прочитан, поднялся гул, шум, крики, пение, аплодисменты... Зал неистовствовал. Горькому не давали уйти. Публика заняла все входы и выходы. Она хлынула на эстраду.

Я находился близко и видел, как Горький, растерянный и смущенный, смотрел по сторонам, не зная, что делать, куда деваться. Внезапно в людской стене образовалась щель, и Горький ускользнул.

Я уже сказал, что он прочитал по рукописи свой рассказ «Рождение человека» — историю орловской крестьянки, которую нужда заставила скитаться по стране в поисках куска хлеба и которая одно из великих и священных таинств природы — рождение ребенка — вынуждена была совершить украдкой, в кустах, торопливо, боясь опоздать в поле.

Принимал ребенка Горький. Новорожденный кричал, как ему и полагалось, а Горький, шлепнув его, сказал; «Шуми, орловский!»

Дело было, как утверждает автор, в девяностых годах.