Чтение онлайн

Тут старик внезапно взорвался.

— Но согласитесь, мсье, — почти что крикнул он,— от этого еще далеко до того, чтобы стать во главе России!.. А мы, мсье, мы с тех пор не знаем покоя. Дом стал местом паломничества! Консьержка, мадам Ру, нашла в погребе старую висячую керосиновую лампу этих Ульянофф. Хлам, выброшенная вещь! Вы мне поверите, она сумела продать ее за сто франков!.. Сто франков! Когда новая не стоила и двадцати. Мало тсго! Через два дня прибежали какие-то люди и предлагали ей за эту же лампу тысячу франков! Ах, мсье, она была безутешна... Ты-ся-чу!

Начиная с семнадцатого года в этот дом ходят и ходят. Уже нет мадам Ру, уже в доме три раза переменились жильцы, остался я один из старожилов, а люди все ходят. Придут, станут на улице и смотрят на этот дом, и смотрят, и смотрят...

В. к. АРСЕНЬЕВ 1

Мне довелось участвовать в одной экспедиции, которая проходила по среднему течению Амура.

Еще в Москве, только собираясь в дорогу, я благодарил добрую судьбу: мне так давно и так сильно хотелось побывать в местах, которые описал Арсеньев! И места меня привлекали, и сам Арсеньев. Я любил этого человека за то, что сам он любил природу такой поэтической любовью. И в особенности за то, что он с такой душевной теплотой написал образ гольда Дерсу-Узала. Я угадывал в Арсеньеве личность высокого морального порядка. Меня радовала возможность увидеть его.

Это было в 1929 году. Хозяйственное освоение Дальнего Востока едва начиналось. Природа стояла еще почти не потревоженная. Глядя на нее, можно было легко себе представить, в каком состоянии пребывала вселенная в первую неделю мироздания, когда все еще было «вчерне». Земная твердь, не вполне застыв, представляла собою нечто довольно рыхлое. Порядка не было ни в чем: горы громоздились хаотически, кое-как, низменности перемешаны с возвышенностями, холмы — с овра-

гами. Вода тоже еще не организована: то нет ничего — полное безводье, то ключи, речки, речушки, речонки, ручейки сбивались в кучу и грызлись, как свора уличных собак.

.Первозданный беспорядок! И все же какой красивой оказалась тайга! Особенно на рассвете, когда солнце едва снимет туман и в неясной еще голубизне неба становятся видны очертания Хинганских отрогов. Лес наполняется шумами. Тукают дятлы, поет иволга, скрежещет сойка, и вдруг, тяжело, но' суетливо хлопая крыльями, потянет с озера табун уток, а то гуси пронесутся стаей, плавно * стелясь в воздухе и шелестя крыльями.

Удивительно, как красива тайга в такие минуты!

2

Как-то выдалась передышка в работе экспедиции, и я дал себя соблазнить двум нашим проводникам — местным охотникам, точней говоря, двум браконьерам, — и отправился с ними в глубину тайги стрелять изюбря, охота на которого в это время года запрещена. (Признаюсь в этом чистосердечно, потому что установленный законом срок давности ограждает м*еня от ответственности.)

Выехали мы, конечно, верхами. Была ночь, однако уже угадывался близкий рассвет. Одна собака была своя, да еще одна, соседская, видимо тоже заядлая охотница, не хуже нас, увязалась за нами сама, увидев в предрассветном тумане, что мы при оружии и седлаем лошадей.

Мы долго шли в глубь тайги, дня три, я думаю. Идти было трудно. Кони проваливались в болотах, выбивались из сил. Приходилось вести их под уздцы, самому проваливаясь поминутно. .

— Ничаво! — неизменно подбадривали меня мои спутники. — Не робейте! Дале хуже будет!

Дальше становилось действительно хуже. Болота сменялись глухой тайгой, без дорог, без тропинок. Густые заросли не пропускали ни лошади, ни человека, лианы цеплялись за ноги. Вековые деревья жались одно к другому. Беспомощно прислонившись к живым, стояли мертвые великаны тайги, бурелом, сухостой. И снова болота, болота...

Так шли мы в глубине таежного мира. Я снова и снова изумлялся непостижимому чутью проводников, их умению ориентироваться. Еле различимая зарубка на дереве, прислоненная к дереву сухая ветка, горелое бревно, положенное определенным, им одним понятным образом, — все служило приметой и помогало найти дорогу, по которой год, или два, или все три года назад они однажды прошли.

Наконец мы увидели горелую поляну. Охотники сами разбивают такие поляны в глубине тайги: на выжженном месте лучше растет трава. Это привлекает изюбря.

Один из моих приятелей — Тимофей Григорьевич Максимов — сразу воскликнул:

— Вот она, наша, прошлогодняя!..

— Слезай! — скомандовал тогда второй, Феоктист Мироныч Богатов. — Здесь беспременно зверь будет.

Он соскочил с коня и затрубил в берестяную трубу. Труба издала пронзительный звук, переходящий в рев.

Сентябрь — пора любви у изюбря и лося. Летние корма отложились под кожей крепкими мускулами и жиром. Самец мечется по тайге между деревьев, выбегает на болота, на берега речек; он носится по полянам и всюду, на мгновение остановившись, ревом зовет самку. Он забывает об осторожности.

Бывает, один самец услышит рев другого. Тогда он с яростью пускается на поиски соперника. Едва встретившись, они сшибутся лбами. Поединок будет кровавый. Он окончится, лишь когда один упадет со сломанными рогами и прорванным брюхом...

Охотники, вернее — браконьеры, лихорадочно ждут сентября. Они приготовляют себе берестяные трубы, звук которых удивительно похож на рев изюбря. Уже с первого сентября в глухих таежных зарослях слышен обманчивый звук этих труб. Самцы и самки мчатся ему навстречу. Обезумевшие и слепые от ярости и страсти, они появляются в опасной близости от засады.

Тогда вступают в игру берданки и винчестеры.

В тот день, когда охотились мы, было иначе.

Прошло всего несколько мгновений после того, как Богатов затрубил в свою трубу, и из глубины тайги, с той стороны поляны, пришел отклик: там заревел изюбрь. Богатов стал дуть еще сильней. Ответный звук приближался. Он несся к нам, как ветер. Это был напряженный, раздирающий душу вопль. Вот он уже совсем-совсем близко. Богатов продолжал дуть, но уже сжимал в руке берданку. Максимов торопливо отводил предохранитель на винчестере. Приготовился и я. Вдруг вопль оборвался на какую-то ничтожную долю мгновения, сменившись непонятным мне жадным и яростным рычанием. Затем два бешеных звука слились в один крепкий, мускулистый ком, который катался по земле, ударялся о деревья, поднимался, падал, извивался... Эхо повторяло звуки с исступлением. Где-то недалеко от нас, видимо, шла какая-то борьба, вся тайга наполнилась яростью. Лошади запрядали ушами, собакй испуганно жались к нам, на них мелкой дрожью дрожала шерсть, да и нам, признаться, стало жутко.

Это длилось недолго. Рев и рычание как-то сразу оборвались, собаки и лошади успокоились.

— Не иначе, тигр, однако! — угрюмо проворчал Богатов.— Задрал, сук-кин сын, изюбря.

Охота началась с неудачи, и это портило настроение: мы уже съели все свои запасы, рассчитывая на добычу, а зверь ушел!

Скоро стало очевидно, что неудача всерьез увязалась за нами и не намерена оставить нас ни на минуту.

Вся местность была исхожена зверем: тут катались кабаны; там медведь оставил следы своих мягких и тяжелых лап, похожие на след босого человека; здесь траву выщипали лоси; немного дальше отпечатались копыта изюбря и грациозные лапки росомахи. Все следы, следы, следы, а стрелять нечего! Семя ландыша, кислый дикий виноград, дикое яблочко величиной с вишню— все стало подспорьем в нашем хозяйстве. Ничего лучшего не было.

Как бы это ни казалось странным, но в тайге можно иной раз хорошенько изголодаться, даже когда у вас ружье в руках.

И вдруг мой Богатов говорит, как бы оправдываясь:

— Сам Арсеньев, путешественник который, Владимир Главдеич, может, слыхали?..

— Ну, слыхал! — насторожился я. — Что — Арсеньев?

— Со спедицией ходили... И все охотники были... А с голодухи собак своих, однако, поели...

— Вы что, знаете Арсеньева? Видали его?

— Не, — ответил Богатов.

— Может, книги его читали?