Чтение онлайн

— Очень хочу! — перебил я.

— В таком случае в Хабаровске пойдите посмотрите школу для народов Дальнего Востока. Увидите завтрашний день...

Такая возможность представилась мне очень скоро.

Была ранняя осень, в школе скоро должны были начаться занятия, съезжались учащиеся.

Я видел большую группу новичков. Здесь были мальчики, и девочки, и взрослые — гольды, орочи, тунгусы, удэге и другие. В неуклюжих мешках из звериных шкур, они сидели прямо на полу — боялись стульев. У всех был растерянный вид. У одних глаза бегали по сторонам, не зная, на чем остановиться, другие сидели, вперив неподвижный взгляд в одну точку. Им было тесно в стенах, а больше всего им было страшно. Они прибыли из далеких стойбищ, затерянных в почти недоступной глубине тайги, из легких шалашей, еле прикрытых звериными шкурами. Их пугали каменные дома, их пугали лошади, впряженные в телеги, они впадали в оцепенение, когда грохотал поезд, в который их усаживали, чтобы отвезти в Хабаровск. Их пугал сам Хабаровск, где больно ходить по камням', где телеги бегают даже без лошадей и ревут, где дома стоят как будто один на другом, где еда не та, и питье не то, и все не то... Им было страшно, испуг застыл в их глазах.

Но тогда — зачем же они пришли? Кто заставил их? Что заставило?

Они пробирались звериными тропами; в утлых чел-, ноках или бочках переправлялись они через пороги и стремнины сумасшедших таежных рек. Иные гибли в пути от голода, другие утопали, третьих разрывали звери. Но уцелевшие шли, и шли, и шли. Они различали вдали блеск нового утра. Они чуяли в воздухе новое дыхание. Это было дыхание надежды. Она одна вела их. Она одна давала им силы и бесстрашие.

531

Я был потрясен. Я почувствовал гордость от сознания, что именно наше государство первым выбросило из словаря унизительные слова «дикий народ»; что именно оно протянуло братскую руку этим угнетенным людям, чтобы повести их по пути цивилизации и культуры,— именно наше государство, а не так называемые просвещенные державы Запада, которые для того и объявили отсталые народы дикими, чтобы освободить себя от каких бы то ни было моральных обязательств в отношении их.

ч Я снова подумал об Арсеньеве. Ведь он-то делал свое дело гуманиста, он нес культуру отсталым народам еще в те годы, когда это значило идти наперекор политике государства, всем устоявшимся взглядам и традициям и когда для этого требовалось не только доброе сердце, но и ббльшое мужество.

3

Я увидел его во Владивостоке, в Педагогическом институте, в кабинете директора.

Дверь шумно распахнулась, и в кабинет влетел, не вошел, а влетел, худощавый, «сухой», как говорят на Дальнем Востоке, человек среднего роста, в сером костюме, с мягкой шляпой в руке. Энергичное лицо — большой нос, большой рот, высокий лоб; глаза в глубоких впадинах прикрыты густыми, тяжело нависшими бровями, и две морщины, как большие скобки, по обеим сторонам рта.

— Арсеньев, — назвал он себя, когда нас знакомили.

Он оказался наделенным даром живой речи, его движения были стремительны, веселый и наивный блеск внезапно вспыхивал и сверкал в его глазах.

Я сказал ему, с каким восторгом мы всей семьей читали описания его путешествий.

Удивительно, как он сразу смутился, сконфузился. Он даже перебил меня и заговорил о другом.

— Теперь смотрите, пожалуйста, — сказал он, — ведь все мои проводники убиты...

Его первое слово было о безвестных маленьких людях, темных жителях тайги, которые помогали ему в его путешествиях. Поминутно повторяя: «Теперь смотрите, пожалуйста», он назвал не менее двадцати своих проводников — гольдов, орочей, тунгусов и удэге, которые были убиты, и все с целью грабежа. Один нес из тайги панты, другой — соболей, третий — корень женьшень, и всех находили мертвыми. Он даже назвал мне одного удэге, которого убили, чтобы забрать его жену.

— Теперь смотрите, пожалуйста, ведь и Дерсу Узала убит. — Владимир Клавдиевич назвал это имя с теплой и нежной грустью. — Дерсу Узала! — повторил он. — Какой был чудесный, трогательный человек. Однажды он прибежал ко мне совершенно расстроенный: пропала моя чернильница. Бедняга был в отчаянии, просто жалко было на него смотреть. А ведь он не знал, какова ценность этой баночки чернил, да и о самих чернилах имел смутное представление. Он даже не знал, собственно, как их назвать, и только сказал мне, что потерял «грязную воду». Но ему было мучительно, этой честной душе, при мысли, что он обманул мое доверие.

И после^ грустной паузы еще одно воспоминание:

— Однажды, на привале, я читал солдатам «Сказку о рыбаке и рыбке». Дерсу сидел тут же и что-то мастерил. Я даже не заметил, что он слушает. А он, оказывается, слушал. Когда я кбнчил чтение, он сказал задумчиво: «Верно! Много такой баба есть. Шибко старика жалко. Надо было лодка делай, другой места кочевай». Ах, Дерсу, Дерсу!.. Он был силен и вынослив, как зверь, уверяю вас, но добр, простодушен и доверчив, как дитя... Да они все такие, эти удэге, и гольды, и орочи, и тунгусы. И в этом всегда было их несчастье. Потому что, доложу вам, на земле мерзавцев много. Очень много.

Арсеньев читал в Институте курс этнографии Дальнего Востока. Он только что закончил лекцию и был свободен.

— Хотите, пройдемся? — предложил он.

Во время прогулки он спросил, что больше всего понравилось мне на Дальнем Востоке.

Ответить было легко. *

— Тайга!—сказал я.

— Правильно. Далеко заходили?

Я описал маршрут.

Владимир Клавдиевич спросил, охотничал ли я в тайге. Я рассказал историю о том, как тигр перехватил у нас изюбря, можно сказать, под самым носом.

Арсеньева это приключение развеселило, но не удивило.

— Эка невидаль — тигр в тайге! — сказал он, смеясь. — Когда я поселился во Владивостоке, и даже много позже, тигры заходили прямо в город. Прямо сюда, на улицу Ленина. Она тогда называлась Светлановской. Воображаете картинку: солнечная погода, на улице полно народу, господа офицеры говорят комплименты дамам, и вдруг — не угодно ли? — тигр вот с такими усищами!

Он смеялся по-юношески громко, закидывая голову и сверкая крепкими белыми зубами.

— Вам смешно, — сказал я, — а мы сколько страху набрались. Впрочем, Савич говорит, что с вами было посерьезней.

— Со мной? Что именно?

— Савич говорил, в вас стреляли?

— Ах, это? — протянул Арсеньев. — Это пустяки. Это просто меня хотели убить. Перекупщики разные. Из мести. И за дело, если говорить честно. Но было и другое. Я тоже как-то страху набрался. По самое горлышко.

Он рассказал, как однажды в тайге отошел в сторону от своих, утомился и лег поспать.

— Люблю, знаете: тишина, покой!

Покой оказался относительным. В кустах послышался шорох, вышел известный всему краю, давно разыскиваемый и неуловимый грабитель и убийца, или, как их почтительно звали в те времена, «промышленник».

Арсеньев сказал, что здорово испугался, — он узнал этого человека, — однако хвататься за ружье не хотел: это значило бы подать сигнал к стычке. Владимир Клавдиевич решил, что благоразумнее сохранить спокойствие. Видимо, на «промышленника» это подействовало.

— Ночуете? — спросил он.