Чтение онлайн

Причина раскрылась. Она была в том, что центром внимания конгресса стала советская делегация. Иначе и быть не могло: вместе с нами в зал заседаний всегда входил престиж нашей страны. Прибавлю, что бесстрашный Михаил Кольцов и блестящий Илья Эренбург находились в Испании с самого начала событий и были там популярны. Всеволоду Вишневскому устраивали овации как автору фильма «Мы из Кронштадта»; А. Фадееву устраивали овации как автору «Разгрома». Оба этих советских произведения испанцы справедливо чтили как учебники мужества. Толстой, всемирно известный писатель, приехал обнажить голову перед страданиями и героизмом испанского народа... Удивительно ли, что делегация привлекала к себе дружеское внимание конгресса?

Но Полковника именно это и не устраивало: он оказался в тени. А раз так — не нужно ему никакого конгресса. Не для того он вырвался из обоза, чтобы его заслоняли! Он уедет домой!

Месяца через два после конгресса, когда я находился в Париже, Общество рабочих домов культуры, просуществовавшее недолго, пока держался Народный фронт, неоднократно приглашало меня выступать с беседами о Советском Союзе.

Однажды я был направлен в индустриальный городок Курбевуа, на авиационный завод.

После моего выступления организаторы вечера — несколько пожилых рабочих, с которыми мы пошли в кафе, — узнав, что я был в Испании, спросили, не встречал ли я там Полковника. Оказывается, они его знали: он покупал на их заводе аэропланы для испанской Республиканской армии.

Они говорили о Полковнике иронически и даже сопровождали его имя сочными эпитетами, которых я не могу привести именно по причине их избыточной сочности.

Я рассказал им, какое неприятное впечатление он произвел и на нас, и признался, что мы не понимали, почему он пошел в армию Республики, а не к Франко.

Тогда один из моих собеседников сказал, рассмеявшись:

— Дурак он, что ли, идти к фашистам?! Сейчас это самое загаженное место на всем земном шаре. А Полковник хочет славы. Он хочет, чтобы все им любовались, чтобы дамочки говорили: «Ах, какой он храбрый и смелый!» Но для этого надо быть на виду, надо кувыркаться прямо перед прожектором. А все прожектора наведены на Республику, на борющийся народ. Вот и пришлось ему идти в армию Республики. Если бы не это, не честолюбие и тщеславие, — какое бы ему было дело до испанского народа и до его борьбы за свободу!

Слова эти оказались пророческими: летом 1944 года, когда немцы уходили из Франции и пылили по дорогам, Полковник объявился в Париже. Он был по-прежнему полковником, но уже в танковых войсках, а не в авиации, и воевал уже не рядом с коммунистами, против реакции, а рядом с реакцией, против коммунистов.

Не часто вспоминаю я о нем. Но когда вспоминаю, то с горечью. Грустно думать, как свободно живет погань на этом свете, как она ходит в почтенных людях, в писателях, в героях, в духовных вождях и как она ничего не боится, как не испытывает, по-видимому, жжения в затылке, напряженно ждущем тумака, ходит свободная, торжествующая и принимает поклонение!

Уж лучше бы этот Полковник оказался шпионом или диверсантом. Не так бы обидно было, как сознание того, что вот смогла прийти пустая душа и развалиться со своей мелкой лавочкой тщеславия как раз там, где народ борется за свое освобождение и истекает кровью.

5

Когда мы ехали из Валенсии в Мадрид, наш шофер вдруг затормозил, снял фуражку, перекрестился, поклонился, — я не знаю кому, — и, снова тронувшись в путь, счел нужным объяснить, что мы только что покинули Каталонию и въехали в собственно Испанию. Как испанец, он приветствовал свою родину.

Солнце жгло нестерпимо, на дорогах ни души, деревни встречались редко, города еще реже. Много величественных руин. Они напоминали о том, что мы находимся в стране древней и прекрасной культуры, в стране се сложной, мучительной, но славной историей.

Мы видели развалины триумфальной арки, воздвигнутой около двух тысяч лет назад в честь побед императора Траяна, который родился на испанской земле. Мы видели виадуки, построенные задолго до нашей эры. Мы видели покинутые рыцарские замки — в них бродила тень Сида Кампеадора.

Это была история Испании, ее далеко ушедшее прошлое.

Тут же, рядом, — ее сегодняшний день.

Он предстал перед нами в поэтическом образе оливковой рощи. Какие изумительные краски! Какая свежесть!

Но почему деревья стоят огороженные, группками, по два — по три? Почему огорожено серым камнем даже одинокое деревцо?

Потому, что роща принадлежит помещику, а крестьяне арендуют у него отдельные деревья — два, три, а подчас и одно. Оно — источник пропитания целой семьи.

Когда сложились эти общественные взаимоотношения? Вероятно, тоже много веков назад. Реальность казалась не менее архаичной, чем только что виденные руины.

Наши машины остановились в деревушке Манга-нилья. Это узелок кривых, горбатых и безлюдных улиц, камень и зной. В мэрии — по-испански аюнтамьенто — было прохладно, и мы наконец смогли дышать.

Под окнами собралась ватага полуголых детишек, несколько молодых и старых женщин, одетых в черное, несколько высохших стариков в беретах. Это было все население. Остальные ушли на фронт.

Сначала все молча стояли и смотрели. Было похоже на обыкновенное деревенское любопытство к горожанам, да еще к иностранцам, писателям. Внезапно слабый голосок затянул «Интернационал». Через минуту за окном пели все.

Мы выбежали на улицу.

Женщины, старики и дети стояли строгие, сосредоточенные, торжественные и пели. Это были отцы, матери, жены, вдовы и сироты нищих крестьян, которые, арендовав одно дерево у помещика, ушли биться за свободу. Они пели гимн всемирного братства трудящихся и угнетенных.

В сущности, это была наша первая встреча с борющимся народом Испании. В Порт-Бу, в Барселоне и даже в Валенсии мы не чувствовали всего пафоса войны. Мы видели разрушения и два раза сами были под бомба'рдировкой. Но народ, стиснувший зубы, беспомощный, но яростный и надеющийся, мы увидели так близко только в этой деревушке.

Таким мы видели его потом каждый день.

В Мадриде я познакомился с молодой женщиной. В день военного мятежа она пошла вместе с братьями разбивать оружейные магазины, чтобы добыть оружие: у народа ничего не было. Того, что нашли в магазинах, тоже было недостаточно, чтобы вооружить всех. Однако люди не побоялись идти против солдат почти безоружными и взяли казарму приступом: недостающее оружие им заменяла ярость.