Чтение онлайн

Мальчик прислушивался ко всем разговорам отца, особенно к его спорам с матерью о том, есть ли бог; он присматривался к людям, которые иногда по ночам появлялись в доме неизвестно откуда и исчезали также внезапно, как появлялись. Чистым своим детским сердцем он чувствовал, что тайна, связывающая отца с ночными гостями, — добрая тайна. Для мальчика не было и не могло быть во всем свете лучших людей, более умных, справедливых и смелых, чем отец, его таинственные гости и его тайные друзья на селе.

Долго не знал он, чего эта тайна касается. Постепенно она стала раскрываться.

Однажды весной на бессарабский берег долетел с советского берега какой-то'странный и тревожный грохот, похожий на пулеметную очередь. В селе поднялся переполох, все бросились к реке. Но тут люди увидели, что никто ни в кого не стреляет, — просто на советском берегу идет самая мирная пахота, но плуг тащат не лошади и не волы, а могучие, громыхающие машины.

Потом на левом берегу началось какое-то строительство. Сотни людей, вооруженных механизмами, грузовиками, тракторами, экскаваторами, работали днем и даже ночью, при свете ослепительных прожекторов. Жители правого берега думали: что это там строят большевики?

Большевики строили ирригационную систему. Когда она была закончена, машины стали перекачивать воду из реки, и она потекла по сети крупных и мелких каналов в сады и виноградники, на огороды и поля. В знойные летние месяцы земля утоляла свою мучительную жажду, осенью она отливала всеми красками спелых фруктов, винограда, овощей и хлебов.

Чуть ниже по реке встала электростанция. Свет зажегся в крестьянских домах. Теперь это уже были добротные дома под черепичной крышей. Они заменили убогие хатенки, крытые перепревшей соломой. По вечерам деревня сверкала огнями. Будни стали казаться праздником.

Прошла еще немного времени, и чуть выше по течению, но тоже на виду у нашего села, большевики построили огромный консервный завод. Труба, похожая на жерло исполинской пушки, нацелилась прямо в небо и во все, что там живет.

Каким-то образом на бессарабском берегу узнали, что на левом, советском, все учатся, крестьянские парни и девчата делаются учителями, докторами, судьями. Эти чудесные судьбы волновали больше всего.

В усадьбе, некогда принадлежавшей Герману Дид-рихсу, открылся колхозный клуб. По безмолвной тишине реки приплывала оттуда музыка, пение и веселый смех.

Соседство двух усадеб, из коих в одной царствовала «конная холера», а из другой долетали эти звуки новой жизни, стало как бы символом всего, что происходило на Днестре.

Поэтому пребывание на берегу, под оградой парка Дидрихса, уже приобрело для многих мальчиков Мишиного возраста — и для него самого в том числе — некий новый смысл. Рыбная ловля и купание теперь маскировали другие цели: хотелось поближе видеть своими глазами тот, другой мир, хотелось думать о нем, говорить о нем.

Кто-то из мальчиков-молдаван сказал:

— Вот что большевики делают! А у нас начальники зпйют только одно: «Ух ты большевик! Сейчас я тебя в тюрьму отправлю!»

— Бить их надо! Вот, например, так! — заметил Миша и дал старт своей щуке, звонко шлепнувшейся там, где не полагалось.

Дома отец держался за бока, выслушав всю историю.

— Ой, сынку, не можу! — хохотал Иван Тихонович.— Ой, и добрый же ты козак, сынку! Сказано — гайдук!

Что рассказать о детстве Мити Сурду? Почти и рассказывать нечего. Жил в селе маленький оборвыш, незаметный среди многих ему подобных, — и все! Вращался он в кругу друзей Миши Гудзенко, но на скромных правах самого младшего, и Миша был его недосягаемым идеалом. И это именно Митя был тем маленьким мальчиком, которому Шлих попал камнем в живот. На Митю произвело сильное впечатление то, как Миша Гудзенко заступился за него. А больше всего потрясла не столько смелость, сколько изумительная удача: по-пал-таки фрау Шлих живой щукой прямо в хайло!

Митя рассказал об этом происшествии дома и уди-зился, что отец нахмурился. Зато мать заметила:

— И ты таким будь, сынок: за слабого заступайся, а сильного не бойся. Бей его, когда надо!

Но, признаться, Митя не был наделен боевым темпераментом «гайдука». Тихий, замкнутый, погруженный в самого себя, он, конечно, участвовал в детских забавах и, как мы уже сказали, состоял в ватаге Мишки — он ведь все-таки был мальчик.

Но по-настоящему Митя нашел свой мир, когда стал ходить в школу. Тут он забросил игры, покинул товарищей и друзей и целиком ушел в свои книжки. Скромные учебники начальной школы были полны замечательных тайн. Подумать только, что из'отдельных букв, не похожих одна за другую, складываются слова! Удивительна была и игра в быстрый счет, называемая таблицей умножения. Но с особенным интересом узнавал Митя о том, что происходит на земле с посеянным зерном, как влияют на пего солнце и вода, как растут растения. По ночам, когда все бывало погружено в сои и тишина наполняла весь дом и все село, Митя вслушивался в темноту, пытаясь уловить звуки, отмечающие движение жизни: шорох ростков, выползающих из земли, треск почек, когда из них вылупляются листья, медленный рост деревьев.

Когда Мите исполнилось четырнадцать лет и он кончал сельскую школу, мальчик ходил грустный: приближался день разлуки с книжками, разлуки навсегда.

Мать была удручена не меньше его. Она все твердила, что раньше или позже, но безусловно жизнь будет другая, лучшая, и она не хочет, чтобы ее мальчик вошел в эту новую жизнь неучем.

На это муж возражал ей, безнадежно махая рукой:

— Ты говорила то же самое, когда отдавала его в школу. А вот прошло четыре года — где она, твоя другая жизнь? Откуда она возьмется? Пора перестать и думать!..

Впрочем, разговоры эти были бесплодны, они не имели ни малейшего смысла: денег не было, учиться все равно было невозможно.

Однако судьба улыбнулась Мите: его дядя, Трофим Рейлян, человек бездетный, вызвался помочь сестре. Он берет расходы на себя. Пусть Митя едет в Кишинев, в индустриальный техникум. Пусть учится!

В жизнь семьи ворвалось солнце. Но оно светило недолго.

Глава пятая

В сельском трактире встретились за кружкой вина несколько местных крестьян, старых друзей. Это были Трофим Рейлян и двое его товарищей детства — Павел Чеботарь и Трифон Чабан.

Беседуя о разных незначительных вещах, Трофим сказал, что скоро пасха и пора об этом подумать. На что Павел Чеботарь заметил, что Иисуса Христа распяли и держали трое суток на кресте и вот уже скоро две тысячи лет, как люди этого забыть не могут.

— А нас, — прибавил он, — каждый день распинают и мучают, и мы каждый день погибаем, а это никого не трогает, и все молчат.

Это замечание, не лишенное едкого и грустного остроумия, заставило товарищей посмеяться, и Чеботарь сказал, озираясь по сторонам, не слышит ли кто:

— А я просто думаю так: создал бог небо, и землю, и всю тварь земную, и человека, а порядка создать не сумел. Порядок пускай люди сами наводят. Нас прибили гвоздями к нужде и к горю, и мы со своего креста слезть не можем, и никто нас не снимет.

— Ничего, снимут! — сказал Чабан. — Обязательно снимут!

— Правильно! — подтвердил Рейлян. — Снимут! И еще как мы хорошо жить будем!

— Кто снимет? — недоверчиво спросил Чеботарь.

— Тот берег! — в один голос сказали Рейлян и Чабан и чуть приподняли свои кружки с вином. — За тот берег!