Чтение онлайн

Кухня удивила ее тем, что была довольно современной, не под стать помпезным комнатам. На кухне суетилась Мадлен, заканчивая последние приготовления. Сорано подумала, что ей, должно быть, пришлось потратить немало времени на ужин. Когда Сорано решила предложить Мадлен свою помощь, та ответила:

– О, милая, я благодарю тебя, но это вовсе необязательно. Две хозяйки на кухне – не к добру. К тому же, мой помощник несколько застенчив и не привык, чтобы его видели за работой.

Таинственность, окутывающая дом, странно действовала на Сорано: с одной стороны ей было жутко любопытно, с другой же – она боялась узнать о Санктуме слишком много.

Когда она вернулась в обеденный зал, во главе стола уже сидел Первый. Его нагрудные часы, на которые он непрестанно поглядывал и вертел в руках, показались Сорано знакомыми. Она откуда-то знала, что на их тонком перламутровом срезе была изображена таинственная девушка у окна, стоявшая спиной к наблюдателю. Часы представляли для Третьей загадку: рукой какого мастера они были сделаны и кого он изобразил на корпусе? Первый играл с часами почти любовно и выглядел за этим нехитрым занятием почти как обыкновенный мужчина, который получил их от дорогого человека.

– Инженеры времени, мистики, связанные тайной, рад снова приветствовать вас в Санктуме, – торжественно сказал он, положив руки на подлокотники кресла, когда все шестеро присоединились к нему за столом.

– Правда, что ли? – недоверчиво спросила Тинаше, вперив взгляд в Первого. Обычно он не отличался дружелюбием, и всем это было известно.

– Нет, конечно, – ответил мужчина. Ури прыснул. – Но признаюсь честно, каждый раз меня интригует наш состав, – сказал он, покосившись на розовые гольфы Матэо – тот закинул ноги на стол и, похоже, не испытывал от этого ни капельки смущения. – Мы собрались здесь сегодня, чтобы помочь Третьей вспомнить всё. Она забыла обстоятельства прошлой миссии в результате того, что была справедливо наказана. Предлагаю обратиться к позапрошлой интервенции, во время которой, напомню, мы спасали одного бестолкового пиита.

Первый положил часы на стол и через миг над ними возникло нечто вроде голограммы здания. Углы его подрагивали, словно стоящие на ветру свечи. Сорано испытала странное возбуждение, как будто готовилась обнародовать свои детские фотографии. Вскоре у здания стали различимы четверо мужчин в шляпах и плащах, а затем и две поспешно выходящие из заведения со светящейся вывеской «La Rotonde» на красной крыше женщин. Было темно, и Сорано не могла определить их возраста. Кажется, одна из них была пожилой. Она рачительно прижимала ридикюль к полному боку. Вторая покачивалась, словно пьяная, а возможно, она просто не очень хорошо себя чувствовала. Один из мужчин отставал от товарищей. К подошве его ботинок прилипла газетная страница, на которой он пытался что-то прочесть.

– «И Рем и Ромул, и Ромул и Рем в „Ротонду“ придут или в „Дом“», – со знанием дела продекламировал Гаша, переглядываясь с Урией.

– Кажется, ты говорила, что в этой газетенке было написано об адюльтере жены хозяина варьете и по совместительству последней пассии нашего подопечного, сбежавшей с мавром, – обратился к Третьей Урия.

Сорано уже где-то видела и эти ботинки с завязанными вокруг лодыжек шнурками, и приставший к одному из них промасленный газетный лист с вензелями по углам, и серую фетровую шляпу, защищавшую его от моросившего дождя. Кроме того она знала, что мужчина, читающий газету, возвращался из лачужки советского поэта-эмигранта Никиты Синявского, который в 1935 году не рассчитал кокаина и, сердито отвернувшись лицом к стенке, погиб на своей захламленной кухне. В альтернативном же 1935, созданным ними специально для горе-поэта, интервентам удалось сберечь ему жизнь. В тот день Синявский обнаружил на собственной софе женщину со стеклянным взглядом и темными курчавыми волосами. Она по-мужски сгребла поэта за шиворот и басовито рассказала об исходе, который его ожидал – он был совсем не таким поэтичными, каким представлялся. У Сорано не было никаких сомнений, что женщина эта была одним из ее товарищей – тем, который сейчас звался Урией.

– Вы поручили мне отвадить от Бориса его горе-дружка с кокаином. Мы тогда порядочно напились, и я влезла…влез в чужие ботинки…

В голове Сорано вспыхивали разрозненные эпизоды дела советского поэта-эмигранта Бориса Синявского, который умер, оставив по себе лишь мрачные, полные больной жажды до смерти стихотворения.

– Но Борис все равно долго не прожил. Он ушёл 15 годами позже, – услышала свой голос Третья.

– Это правда, но парень потеснил-таки Замятина и Андреева из основоположников русского экспрессионизма, – заметил Матео.

Интересно, почему шанс выпал именно ему, вдруг подумала Сорано. Мировая литература пестрит горемыками, подобными Синявскому.

– Ты спросишь, почему Синявский, – обратился к ней Первый, отчего Сорано содрогнулась – уж не прочел ли он ее мысли? – и я отвечу, что несмотря на отсутствие тормозов, Синявской занимал важное место в жизнях крайне интересных личностей. Ради них все и затевалось. Мы тогда сделали, что могли. Как известно, спасение утопающего – дело его же рук, а Борис обожал тонуть.

Интервенты молчали, с интересом следя за проекцией, а Первый тем временем продолжил:

Конец ознакомительного фрагмента.