Чтение онлайн

Сталин использовал Коммунистическую партию Италии, чтобы укрепить дипломатическое и геополитическое положение СССР по отношению к Италии, но при этом преследовал и другую цель – увеличить влияние коммунистов в стране, расширив их политическую базу. Сталин без оптимизма относился к перспективе коммунистического переворота в Италии и выступал решительно против любых попыток такого переворота в то время, пока в Европе еще свирепствовали немецкие войска44. Подобной политической и дипломатической стратегии он придерживался и в отношении Франции. В марте 1944 г. французские коммунисты получили указание, что «партия должна действовать как движущая сила нации, выражать ее чаяния как государственная партия, способная убеждать и завоевывать не только собственных сторонников, но и более широкие слои общества»45. Сталин был невысокого мнения о де Голле, однако в октябре 1944 г. вслед за Великобританией и Америкой признал созданный генералом Французский комитет национального освобождения как временное правительство Франции. Во время встречи с лидером коммунистов Морисом Торезом в ноябре 1944 г., незадолго до возвращения последнего в освобожденную Францию, Сталин призывал его поддержать правительство де Голля, найти политических союзников и не позволить коммунистам остаться в изоляции. Он даже предложил изменить название движения Сопротивления во Франции на «Фронт восстановления» и включить в его платформу «восстановление промышленности, предоставление работы безработным, защиту демократии, наказание тех, кто душил демократию»46.

Еще одной причиной, по которой Сталин настаивал на достижении договоренности по поводу оккупационного режима в Италии летом 1943 г., была предстоящая встреча с Рузвельтом и Черчиллем. Рузвельт уже в течение некоторого времени пытался убедить Сталина встретиться с ним и в мае 1943 г. послал в Москву бывшего посла США в Советском Союзе, Джозефа Дэвиса, с нотой, в которой говорилось, где и когда они могут встретиться47. Сталин выразил принципиальное согласие встретиться с Рузвельтом, но не хотел обещать ничего конкретного, потому что ему предстояло еще справиться с летним наступлением немцев под Курском. Дата и место встречи были определены только в сентябре. К тому времени состав встречи был расширен и стал включать в себя Черчилля. Было решено, что министры иностранных дел Америки, Великобритании и СССР встретятся в Москве в октябре 1943 г. в рамках подготовки к конференции «Большой тройки» в Тегеране, запланированной на конец ноября.

В ходе подготовки к московской конференции британская и американская стороны предложили большое количество вопросов для включения в повестку дня48. Британцы хотели обсудить ситуацию в Италии и на Балканах; создание союзнического консультативного аппарата; проблему совместной ответственности в Европе (вместо раздела ответственности); польский вопрос; соглашения между крупными и малыми державами по вопросам послевоенной ситуации; судьбу послевоенной Германии и других стран «Оси»; политику действий по отношению к партизанскому движению в Югославии; формирование временного правительства во Франции; формирование федераций в Восточной Европе; Иран; послевоенное экономическое сотрудничество с СССР. На повестке дня у американцев было создание международной организации по обеспечению безопасности; дальнейшая судьба вражеских государств; послевоенное восстановление; методы исследования политических и экономических проблем, возникающих в ходе войны. В ответ Советский Союз предложил всего один пункт для обсуждения: «мероприятия по сокращению сроков войны против Германии и ее союзников в Европе». Хотя советское правительство было готово обсуждать вопросы, поднятые западными союзниками, оно попросило Великобританию и США повременить с конкретными предложениями. Москва настаивала на том, что конференция должна носить подготовительный характер, и на ней могут обсуждаться только проекты предложений, которые впоследствии будут обсуждаться правительствами трех стран49. Эта реакция Советского Союза на предложения западных союзников по повестке дня отражала мнение Москвы, что целью американцев и британцев было отвлечь внимание от второго фронта и прозондировать отношение СССР к ряду вопросов – в частности, к тому, что касалось будущего Германии50. Позиция, которую СССР занял по предстоящим переговорам, не предвещала ничего хорошего, однако предложения Великобритании и США вынудили СССР более точно сформулировать свое отношение к поднятым вопросам. Комиссариат иностранных дел подготовил большое количество информационных документов и меморандумов, которые составили основу позиции советской стороны на самой конференции51. Большой вклад во внутреннее обсуждение внес Литвинов, который лично подготовил ряд документов для Молотова. В отличие от предложений некоторых советских специалистов, предложения Литвинова не выходили за рамки трехсторонних отношений. В то же время, это не означало, что он пренебрегал отдельными интересами советской стороны или делал слишком большие уступки западным сторонам. На самом деле, в числе прочего он писал о целесообразности предотвращения вероятных в будущем конфликтов между СССР и Западом путем разделения всего мира на отдельные зоны безопасности в рамках всеобъемлющей международной организации. Другие участники внутреннего обсуждения – особенно те, у кого был опыт работы в Коминтерне, – более подозрительно относились к инициативам Великобритании и США и больше акцентировали внимание на разногласиях СССР и Запада, а не на вопросах, по которым достигнуто согласие. В то же время, никто из них открыто не высказывал сомнений по поводу целесообразности и возможности трехстороннего сотрудничества. Такое единодушие могло исходить только с самой верхушки советской иерархии принятия решений – от Сталина. Этот же энтузиазм по поводу тройственного сотрудничества был характерен и для самой конференции: она стала местом открытого, но очень дружественного обсуждения вопросов, поднятых британцами и американцами. В результате было подписано несколько важных соглашений, значительно выходивших за рамки того, что первоначально предполагалось обсудить на этой встрече, подготовительной к Тегеранской конференции.

Советскую делегацию на совещании, которое проходило в особняке на Спиридоновке, возглавлял Молотов, а его заместителем был Литвинов. Великобританию представлял секретарь иностранных дел Великобритании Энтони Иден, а Соединенные Штаты – госсекретарь Корделл Халл. Сталин на этом совещании не присутствовал, но получал подробную информацию о его ходе от Молотова, Литвинова и других ведущих членов советской делегации52. 18 октября, за день до начала совещания, Сталину был представлен краткий отчет о позиции Советского Союза по разным вопросам, вынесенным на обсуждение53. За время совещания Сталин дважды встречался с Иденом и один раз с Халлом. Он также присутствовал на банкете по поводу закрытия совещания 30 октября.

То, какое значение Сталин придавал этому совещанию, явственно следует из его беседы с Иденом 27 октября. Как и следовало ожидать, Сталин попытался оказать влияние на секретаря иностранных дел по вопросу второго фронта, подчеркивая, что Советский Союз не сможет больше осуществлять масштабные наступления против немцев, если Гитлер не будет вынужден разделить свои войска, столкнувшись с серьезной угрозой с запада54.

В ходе совещания западные державы в очередной раз подтвердили свою готовность открыть второй фронт во Франции – на этот раз весной 1944 г. Было также достигнуто соглашение о необходимости убедить Турцию вступить в войну с Германией; было обсуждено предложение Советского Союза об открытии союзнических авиабаз на территории нейтральной Швеции. Для Корделла Халла вопросом приоритетного значения было соглашение об учреждении организации, которая могла бы заменить дискредитировавшую себя Лигу Наций. В ходе совещания было подготовлено заявление по этому вопросу. По предложению советской стороны было решено провести дальнейшие трехсторонние переговоры о создании новой организации по обеспечению безопасности. Еще одним важным решением стало принятие предложения Великобритании об учреждении Европейской консультативной комиссии трех держав, которая в первую очередь должна была проанализировать возможные условия перемирия с Германией. Единственным конкретным соглашением по будущему Германии было заявление о том, что Австрия будет отделена от Рейха и снова станет независимым государством. Впрочем, в ходе обсуждения германского вопроса стало ясно, что все три министра иностранных дел одинаково относятся к необходимости демилитаризации, демократизации, денацификации, декартелизации и расчленения Германии. Было также решено, что главных нацистских лидеров нужно судить как военных преступников55.

В коммюнике, выпущенном по окончании совещания, говорилось о готовности трех государств «продолжить теперешнее тесное сотрудничество, установленное для ведения войны, и на период, который последует за окончанием военных действий» и отмечалась «атмосфера взаимного доверия и понимания, характеризующая все работы Конференции»56. Это не было преувеличением в целях пропаганды. Совещание действительно имело несомненный успех и ознаменовало собой начало периода обширного трехстороннего сотрудничества в сфере планирования послевоенного мира. Советская сторона в официальных заявлениях называла совещание предвестником долгого и стабильного мира, гарантированного сотрудничеством «Большой тройки»57. В частном порядке советский Комиссариат иностранных дел сообщил своим дипломатам, что совещание было «крупным событием в жизни Народного комиссариата иностранных дел», которое «все работники НКИД должны детально изучить… и, если это возможно, вынести предложения по реализации его решений»58. Великобритания и США отзывались о результатах совещания с не меньшим энтузиазмом. Британцы с особенным восторгом говорили о выступлении на совещании Молотова, которое, по всеобщему мнению, было блестящим. В конце совещания Иден даже предложил Молотову быть председателем на всех дальнейших встречах трех министров иностранных дел59. По возвращении в Лондон Иден сказал, обращаясь к Палате общин: «Мне никогда еще не приходилось видеть председателя, который демонстрировал бы большую опытность, терпение и рассудительность, чем господин Молотов, и я должен сказать, что именно его подход к насыщенной и сложной повестке дня в значительной мере был залогом достигнутого нами успеха»60. Халл сказал в обращении к американскому Конгрессу, что заявление об учреждении новой международной организации по безопасности означало, что «больше не будет необходимости в сферах влияния, в союзах, в балансе власти или любых других специальных мерах, посредством которых, в печальном прошлом, страны пытались обеспечивать безопасность или защищать свои интересы»61. Посол Гарриман констатировал, что на совещании была достигнута «почти такая же доверительность, которой отличается наше общение с британцами», а его заместитель в американском посольстве, Чарльз Болен, сказал, что «оно обозначило собой возвращение СССР в состав сообщества наций со всей ответственностью, которое это подразумевало»62.

Свое мнение о совещании Сталин выразил в речи по случаю годовщины революции 6 ноября 1943 г. – к тому времени его ежегодное обращение к народу в этот день стало традиционным событием общественной значимости: в нем формулировались основные принципы военной и внешней политики Советского Союза. В части выступления, озаглавленной «Укрепление антигитлеровской коалиции. Развал фашистского блока» Сталин сказал: «Победа Союзных стран над общим врагом приблизилась, а отношения между союзниками, боевое содружество их армий вопреки ожиданиям врагов не только не ослабели, а, наоборот, окрепли и упрочились. Об этом красноречиво говорят также исторические решения Московской конференции… Теперь наши объединенные страны полны решимости нанести совместные удары по врагу, которые приведут к окончательной победе над ним».

Несмотря на все слова о будущем «Большого альянса», вопросом первоочередной важности для Сталина оставалось открытие во Франции второго фронта, которое отвлекло бы на запад значительную часть немецких войск и облегчило путь Советского Союза к победе на Восточном фронте. В своем выступлении Сталин отмечал военные действия союзников в Северной Африке, Средиземноморье и Италии и значение продолжающихся бомбардировок немецких промышленных центров. Он также изо всех сил расхваливал поставки союзников в СССР, отмечая, что они в значительной мере облегчили успехи летней кампании советских войск. Неожиданным выводом из этих рассуждений стало замечание о том, что военные действия союзных войск на юге Европы не могут еще рассматриваться как второй фронт и что открытие настоящего второго фронта в Европе еще более укрепит боевое содружество союзников и ускорит победу над гитлеровской Германией63. Как впоследствии показала Тегеранская конференция, открытие второго фронта оставалось главной целью Сталина в его отношениях с Черчиллем и Рузвельтом. Говорят, что по пути в Тегеран Сталин сказал: «Главный вопрос, который решается сейчас, – будут они помогать нам или нет»64.

Встреча Сталина с Черчиллем и Рузвельтом состоялась в Тегеране, потому что советское правительство настаивало на выборе такого места, откуда Сталин мог бы поддерживать прямую телефонную и телеграфную связь с Генштабом в Москве. По словам генерала Штеменко, начальника Оперативного управления Генштаба, во время путешествия в Тегеран (поездом до Баку, а оттуда на самолете) он должен был докладывать Сталину о ситуации на фронте три раза в день. Штеменко продолжал информировать Сталина в течение всей конференции, и глава СССР продолжал утверждать военные директивы, которые отправлял ему телеграфом Антонов, заместитель начальника Генштаба65.

Иран с августа 1941 г. был оккупирован британскими и советскими войсками в результате операции, целью которой было свергнуть прогерманское правительство в Тегеране и обезопасить маршруты поставки на юг СССР. К 1943 г. британские и советские войска официально были выведены из столицы Ирана, однако в ней по-прежнему было много солдат союзных войск, и территория советского посольства считалась безопасным местом для проведения конференции. Из соображений безопасности Рузвельт остановился в советском посольстве вместе со Сталиным, а Черчилль жил в британской легации.

О Тегеранской конференции рассказывают много историй: о том, что немцы планировали захватить в заложники или убить трех лидеров; о том, что Советский Союз шпионил за Черчиллем и Рузвельтом; о шпионе в британском посольстве в Анкаре, который передавал в Берлин подробные записи всех обсуждений на конференции66. Однако истинный драматизм этого события заключался в определяющем значении, которое имело все, что там говорилось и решалось, для жизней миллионов людей на многие годы вперед.

Первая встреча Сталина с Рузвельтом в Тегеране состоялась 28 ноября 1943 г. По словам Валентина Бережкова, одного из переводчиков Сталина, встреча проходила в комнате по соседству с главным конференц-залом, и глава Советского Союза очень заботился о том, чтобы при рассадке участников встречи было принято во внимание то, что Рузвельт был в инвалидном кресле67. Так как это была первая встреча Сталина с Рузвельтом, она имела скорее характер неофициальной беседы. Вначале Рузвельт осведомился о ситуации на Восточном фронте и сказал, что хотел бы отвлечь с советско-германского фронта 30–40 вражеских дивизий. Сталин, естественно, был очень доволен этими словами и, в свою очередь, выразил сочувствие по поводу логистических трудностей, которые США испытывали в связи с необходимостью обеспечивать ресурсами войска численностью 2 миллиона человек, находящиеся на расстоянии 4800 км от Американского континента. Рузвельт ответил, что намеревается обсудить со Сталиным вопросы послевоенного периода, в том числе – проблему торговли с Советским Союзом. Сталин сказал, что после войны Россия будет представлять собой большой рынок для США. Рузвельт согласился, отметив, что США потребуется большое количество сырья, которым их может обеспечить только СССР. Затем последовал обмен мнениями по поводу боевых качеств китайской армии: главы государств согласились с тем, что китайцы – хорошие бойцы, однако им мешает плохое руководство лидеров вроде Чан Кайши. Еще большее согласие Сталин и Рузвельт продемонстрировали в обмене мнениями о де Голле и французах. Сталин сказал, что «в политике де Голль – не реалист. Он считает себя представителем настоящей Франции, которую он, конечно, не представляет. Де Голль не понимает, что есть две Франции: символическая Франция, которую он представляет, и реальная Франция, которая помогает немцам – в лице Лаваля, Петена и других. Де Голль не имеет отношения к реальной Франции, которая должна понести наказание за помощь немцам».