Чтение онлайн

Несмотря на все последующее внимание к соглашению о разделе сфер влияния, оно было отнюдь не главной темой обсуждения во время московской встречи. Гораздо большее время у Сталина и Черчилля заняло обсуждение польского вопроса. Именно этот вопрос Черчилль поднял первым 9 октября, предложив снова пригласить в Москву Миколайчика, который в то время был в Каире. Польский лидер в результате действительно приехал в Москву, и Сталин и Черчилль встретились с ним 13 октября, однако переговоры ни к чему не привели. Сталин хотел, чтобы Миколайчик в сотрудничестве с ПКНО образовал реконструированное польское временное правительство и принял линию Керзона в качестве восточной границы Польши. Самое большее, на что готов был пойти Миколайчик, – это предложить линию Керзона без Львова, да и то только в качестве демаркационной линии до окончательного соглашения о советско-польской границе. Это было совершенно неприемлемо для Сталина, который подчеркивал, что ни при каких условиях не согласится на раздел Белоруссии и Украины102. Затем Миколайчик встретился с руководителем ПКНО Болеславом Берутом, который предложил ему четвертую часть министерских портфелей в новом польском правительстве. Сталин увеличил эту цифру до одной трети, добавив к ней должность премьер-министра103. Черчилль также встретился с Берутом и был очарован его умом, однако едва ли он поверил утверждениям Сталина о том, что Берут – не коммунист104. Нарастающее раздражение Сталина по отношению к Миколайчику выразилось в замечании Черчиллю 16 октября о том, что Миколайчик «ни словом не выразил благодарность Красной Армии за освобождение Польши… Он считает, что русские у него в услужении»105. Тем временем Миколайчик начал думать, будто предложенное ему соглашение было лучшим, на что могло надеяться польское правительство в изгнании. Более того, когда ему не удалось убедить своих соратников в преимуществах условий, предложенных Советским Союзом, он в конце ноября 1944 г. ушел с поста премьер-министра правительства в изгнании.

Среди других тем, обсужденных Черчиллем и Сталиным, был турецкий вопрос и пересмотр конвенции Монтре о статусе Черноморских проливов. Этот вопрос был поднят на заседании 9 октября, и Сталин сказал Черчиллю, что «по Конвенции в Монтре Турция имеет все права на проливы, в то время как Советский Союз очень мало имеет прав… необходимо обсудить вопрос о пересмотре Конвенции в Монтре, так как она совершенно не соответствует современной обстановке». Черчилль еще раз выразил свое согласие на предоставление России доступа к тепловодным морям, однако спросил, что конкретно Сталин имеет в виду. Сталин не смог сказать, какие конкретно изменения он хотел бы внести в конвенцию Монтре, но успешно заставил Черчилля согласиться с тем, что пересмотр конвенции необходим106. Согласно британской версии записи переговоров, Сталин также сказал, что «для России совершенно невозможно оставаться в зависимости от Турции, которая может перекрыть проливы и тем самым помешать экспорту и импорту России и даже ее обороне. Что бы сделала Великобритания, если бы Испании или Египту было дано право закрыть Суэцкий канал, или что делало бы правительство Соединенных Штатов, к примеру, если бы у какой-нибудь южноамериканской республики было право перекрывать Панамский канал?»107.

Во время заключительной встречи 17 октября Черчилль и Сталин обменялись мнениями о будущем Германии108. Сталин еще раз выразил опасение по поводу восстановления мощи Германии и дал понять, что предпочитает расчленить страну. На вопрос Черчилля о том, поддерживает ли он идею образования федерации восточноевропейских государств для защиты от германской агрессии, Сталин дал интересный ответ: советское руководство считает, что первые три-четыре года после войны в Венгрии, Чехословакии и Польше будут преобладать настроения национализма. Первым желанием этих народов будет устроить по-своему свою национальную жизнь… До какой степени режим Гитлера развил национальные чувства, показывает пример Югославии, где… все хотят иметь свою автономию. В первые годы после войны над другими желаниями народов будет превалировать желание пожить полной национальной жизнью без помех. После прошлой мировой войны были созданы некоторые несостоятельные государства, и они потерпели банкротство, так как их создание было мало обосновано. Но теперь было бы опасно кинуться в другую крайность и заставлять малые народы объединяться друг с другом. Трудно представить себе, чтобы чехи и венгры, даже чехи и поляки, нашли общий язык. Поэтому сейчас невозможно думать об объединениях, хотя в будущем они не исключены.

Здесь Сталин немного покривил душой. Советское правительство всегда было настроено против объединения восточноевропейских государств в федерации или конфедерации, поскольку опасалось, что такие объединения могут носить антисоветский характер и даже принимать форму санитарного кордона, установленного Англией и Францией вокруг большевистской России после Первой мировой войны109. Слова Сталина также свидетельствовали о том, что в этот период для него все большее значение имели этнические вопросы и по возможности он всегда высказывался за этническое единство. Именно поэтому он поддержал возвращение Румынии Трансильвании, региона, населенного в основном румынами, хотя и с достаточно многочисленным венгерским меньшинством110. Что касается политики этнической целостности в контексте самого Советского Союза, именно благодаря ей в 1945 г. Сталин добился передачи СССР от Чехословакии Закарпатской Украины, малонаселенного региона, не имевшего особого экономического или стратегического значения. Как позже объяснял Сталин, русские в ХIII в. потеряли Закарпатскую Украину и с тех пор всегда мечтали ее вернуть. Благодаря нашей правильной политике нам удалось вернуть все славянские – украинские и белорусские – земли и осуществить вековые мечты русского, украинского и белорусского народов111.

По результатам визита Черчилля в Москву было подготовлено коммюнике, в котором говорилось о свободном и искреннем обмене мнениями, о значительном успехе в отношении решения польского вопроса и совместной политике в Югославии112. Результаты были не слишком впечатляющими, учитывая, что визит британского премьер-министра длился 11 дней. С другой стороны, переговоры проходили в дружественной атмосфере и отличались полным отсутствием скрытой враждебности, которой были пронизаны предыдущие встречи Сталина и Черчилля – в Москве в 1942 г. и в Тегеране в 1943 г. 19 октября, когда Черчилль уезжал из Москвы, Сталин подарил ему на память вазу, на которой было изображение с весьма уместным названием: «Охотник с луком против медведя». Сталин в течение всего пребывания Черчилля в Москве пребывал в хорошем расположении духа и согласился присутствовать на обеде в британском посольстве – он впервые был там в таком качестве113. Сталин также сопровождал Черчилля на балет в Большой театр. Именно здесь Сталина впервые увидела Кэтлин Гарриман, дочь американского посла. 16 октября она написала своей подруге Памеле Черчилль, которая в то время была замужем за сыном Уинстона Черчилля, Рэндольфом: «Сталин не был в театре с тех пор, как началась война, и еще более поразительным было то, что он пошел туда с иностранцем. В антракте мы были приглашены на банкет, за которым председательствовал Молотов… Поднимались тосты за каждого из присутствующих, и Сталин очень забавно повел себя, когда Моли [Молотов] встал и поднял тост за Сталина, произнеся короткую традиционную фразу про «нашего великого вождя». Сталин, осушив бокал, ответил: «А я думал, он скажет про меня что-нибудь новое!» Моли довольно угрюмо ответил: «Это всегда кстати», мне показалось, что это было очень забавно. Аве[релл] сказал, что Сталин был на редкость весел. У него было действительно хорошее чувство юмора и, казалось, ему нравилась роль хозяина вечера»114.

С политической точки зрения «процентное соглашение» имело небольшое значение, однако сама готовность Черчилля обсуждать столь масштабное соглашение о разграничении насущных интересов, вероятно, была для Сталина очень важна психологически. Кроме того, большую роль в расчетах Сталина играли трения в англо-американских отношениях, свидетельством которых была реакция Рузвельта на поездку британского премьер-министра в Москву. Накануне отъезда Черчилля в Советский Союз Рузвельт написал Сталину послание, в котором просил, чтобы послу Гарриману было разрешено присутствовать в качестве наблюдателя на предстоящей встрече. Он особенно подчеркивал: «В нынешней всемирной войне буквально нет ни одного вопроса, будь то военный или политический, в котором не были бы заинтересованы Соединенные Штаты. Я твердо убежден, что мы втроем и только втроем можем найти решение по еще не согласованным вопросам. В этом смысле я, вполне понимая стремление г-на Черчилля встретиться, предпочитаю рассматривать Ваши предстоящие беседы с премьер-министром как предварительные к встрече нас троих». Сталину не нужно было объяснять, что имел в виду Рузвельт. Он знал, кто играет ключевую роль в западной части «большого альянса», поэтому в ответном письме успокоил Рузвельта, сказав, что встреча проводится по инициативе Черчилля и что он будет информировать его о том, как будут развиваться события115. Сталин был немного раздражен вмешательством Рузвельта, или сделал вид, что он раздражен, и во время первой же встречи с Черчиллем сказал ему об этом, отметив, что президент США требует слишком много прав для себя и слишком мало прав оставляет для Англии и Советского Союза, которые, в конце концов, связаны договором о взаимопомощи, в то время как между Соединенными Штатами и Советским Союзом такого договора о взаимопомощи не существует. Черчилль разрядил ситуацию, пошутив, что они обсудят результаты переговоров в Думбартон-Оксе, но Рузвельту об этом не скажут116.

Сразу после Черчилля Сталина посетил еще один важный иностранный гость – генерал де Голль, который прибыл в Москву в начале декабря 1944 г. Сталин очень пренебрежительно отзывался о де Голле на Тегеранской конференции, и не намного лучше – на Ялтинской конференции, которая состоялась через два месяца после приезда де Голля в Москву. На встрече с Рузвельтом 4 февраля Сталин заявил, что «де Голль не совсем понимает положение Франции. Американцы, англичане и русские проливали кровь ради освобождения Франции. Французы же потерпели поражение и сейчас имеют лишь восемь дивизий. Тем не менее, де Голль хочет, чтобы у Франции были те же самые права, как у США, Англии и России»117.

На пленарном заседании Ялтинской конференции 5 февраля Сталин выступил против участия Франции в управлении оккупированной Германией и отметил, что «нельзя забывать того, что произошло. Ведь Франция в эту войну открыла ворота немцам. Это стоило союзникам и Европе колоссальных жертв. Вот почему мы не можем ставить Францию на одну доску с тремя великими союзниками»118.

Тем не менее, встретившись лицом к лицу с де Голлем в декабре 1944 г., Сталин был сама любезность и излучал понимание положения и надежд Франции. На первой встрече с генералом 2 декабря Сталин подчеркнул, что поддерживает идею восстановления Франции как великой державы119. Нельзя сказать, что Сталин говорил совершенно неискренне. В апреле 1944 г. французские коммунисты вошли в состав образованного де Голлем Французского комитета национального освобождения, а затем дали согласие занять некоторые должности во временном правительстве, которое теперь возглавлял генерал. Кроме того, Советский Союз был благодарен Франции за направленный в помощь советской армии авиационный полк «Нормандия», пилоты которого принимали участие в некоторых из наиболее ожесточенных воздушных боев на Восточном фронте. С другой стороны, Москва подозревала, что де Голль, будучи консерватором, питал антикоммунистические и антисоветские чувства120.

Де Голль приехал в Москву по собственной инициативе121. Его целью было повысить престиж освобожденной от захватчиков Франции, заключив франко-советский договор наподобие англо-советского договора о союзничестве, подписанного в 1942 г. Сталин был готов подписать такое соглашение, но сначала хотел убедиться, что у Черчилля и Рузвельта нет возражений122. Он также хотел заручиться поддержкой де Голля в отношении позиции Советского Союза по польскому вопросу. Молотов предложил своему французскому коллеге, Жоржу Бидо, обменяться представителями с ПКНО. В связи с этим польский вопрос был одним из наиболее актуальных на второй встрече Сталина с де Голлем, состоявшейся 6 декабря. В защиту позиции СССР по польскому вопросу Сталин напомнил де Голлю, что линия Керзона после Первой мировой войны была утверждена премьер-министром Франции Клемансо, и указал на то, что за последние 30 лет Польша дважды использовалась в качестве коридора для вторжения немецких войск в Россию. Сталин также защищал действия Советского Союза в ситуации с Варшавским восстанием, говоря, что к тому времени, когда Красная Армия подошла к Варшаве, она уже прошла с боями 600 километров, а ее артиллерия и снаряды отстали на 400 километров123.

На третьем, последнем заседании 8 декабря де Голль поднял германский вопрос, и Сталин оживился, поскольку речь зашла о его излюбленной теме – необходимости не дать немцам подняться. Он сказал генералу, что, по его мнению, политика Англии по отношению к Германии будет очень суровой. Когда де Голль заметил, что, судя по опыту Версальского договора, англичане не смогут долго придерживаться условий карательного мира, Сталин ответил, что на этот раз будет возможность разрушить германскую промышленность и что англичане понимают важность этого. Был поднят и вопрос об отношениях Франции с ПКНО, и Сталин предложил де Голлю сделку. Черчилль обсуждал со Сталиным возможность подписания трехстороннего соглашения с участием Великобритании, а не просто двухстороннего франко-советского пакта. Де Голлю эта идея не понравилась; ему нужно было двухстороннее соглашение со Сталиным на таких же условиях, как и англо-советский пакт. Сталин сказал, что он подпишет такое соглашение, если де Голль согласится обменяться официальными представителями с ПКНО. «Пусть французы окажут нам услугу, а мы окажем им услугу», – сказал Сталин генералу. В конце беседы де Голль вернулся к польскому вопросу и выразил полное понимание политики Советского Союза в отношении Польши. Что касается ПКНО, он отметил, что французы уже предлагали полякам обмен представителями124.

9 декабря Бидо сообщил Молотову, что де Голль готов пойти на обмен представителями с ПКНО в обмен на подписание франко-советского пакта. Однако Молотов потребовал, чтобы Франция помимо этого сделала официальное заявление об этом в форме обмена письмами между де Голлем и председателем ПКНО. Это было бы равносильно дипломатическому признанию правительства в Люблине – шагу, на который само советское правительство еще официально не пошло. Бидо ответил Молотову, что это предложение неприемлемо125. Очевидно, обсуждение было продолжено тем же вечером за прощальным ужином в честь французской делегации. Возможно, чтобы сделать обсуждение более гладким, Сталин предложил де Голлю «достать пулеметы. Давайте уничтожим этих дипломатов!»126. Впрочем, в столь решительных действиях нужды не было: франко-советский договор о взаимопомощи был подписан на следующий день127. Французы все же настояли на том, чтобы не публиковать заявление по обмену представителями с ПКНО, и могли представить соглашение англичанам и американцам как решение обменяться представителями низшего уровня128. Сталин, в свою очередь, сообщил ПКНО, что эта уступка далась ему с большим трудом и назвал де Голля безнадежным реакционером129.