Чтение онлайн

На Ялтинской конференции об успехах советского наступления «Большой тройке» докладывал генерал Антонов на первом пленарном заседании 4 февраля. Он всячески подчеркивал, что наступление было начато раньше, чем планировалось, по просьбам союзников, и обратил внимание на то, что немцы перебросили большое количество войск с запада на восток, в том числе направили войска для защиты Берлина вдоль линии Одера. Из этого Антонов делал вывод, что союзники должны начать свое наступление в середине февраля и что они должны принять меры, чтобы не дать немцам перебросить войска на Восточный фронт. В последовавшей за докладом дискуссии Сталин упомянул о том, что, начав свое наступление раньше срока, Советский Союз сделал гораздо больше, чем был обязан в соответствии с соглашениями о совместных боевых действиях, подписанными во время Тегеранской конференции. Он не сказал об этом прямо, однако явно ожидал, что Черчилль и Рузвельт ответят тем же15.

Как следует из американской версии записи этого первого пленарного заседания, Сталин сказал, что «по его мнению, будет крайне полезно [военным] штабам обсудить вопрос летнего наступления на Германию, поскольку он не уверен, что война закончится раньше лета». Во время дискуссии с начальниками штабов Великобритании и США Антонов дал понять, что, по его мнению, начатое советскими войсками наступление будет прервано весенней погодой, из-за которой дороги станут непроходимыми, и это крупномасштабное наступление возобновится только летом16. Вполне возможно, что Антонов договорился со Сталиным дать западным союзникам ложное представление о намерениях СССР в отношении Берлина, однако более логично предположить, что они оба действительно считали, что наступление Красной Армии будет приостановлено. В конце концов, этим заканчивались наступательные действия советской армии в 1942, 1943 и 1944 гг.: зимнее наступление продвигалось успешно до тех пор, пока не начиналась весна, и продолжать его приходилось летом.

Подтверждением пессимистичных прогнозов Сталина по поводу наиболее вероятного развития событий на фронте, видимо, стало то, что марш Красной Армии на Берлин к середине февраля начал замедляться. Официально Сталин выразил свое сдержанное отношение к ситуации на фронте в приказе по войскам от 23 февраля – к 27-й годовщине основания Красной Армии. Естественно, Сталин превозносил заслуги своих войск, которые так быстро продвинулись от Вислы к Одеру. В то же время, он не делал никаких заявлений относительно времени окончательной победы; он сказал лишь, что она близится и что до самого конца борьба будет нелегкой: «Полная победа над немцами теперь уже близка. Но победа никогда не приходит сама – она добывается в тяжелых боях и в упорном труде. Обреченный враг бросает в бой последние силы, отчаянно сопротивляется, чтобы избежать сурового возмездия. Он хватается и будет хвататься за самые крайние и подлые средства борьбы. Поэтому надо помнить, что чем ближе наша победа, тем выше должна быть наша бдительность, тем сильнее должны быть наши удары по врагу»17.

Весь март, пока Красная Армия расправлялась с немцами в Восточной Пруссии и Померании, Сталин, вероятно, занимался насущными политическими делами – такими, как спор с западными державами по поводу реконструкции польского правительства и правительственный кризис в Румынии. В конце марта Сталин получил послание от Эйзенхауэра о стратегических планах Англии и Америки. Эйзенхауэр сообщал Сталину, что его ближайшей целью было уничтожить немецкие войска, защищающие Рур. Далее он планировал направиться к Эрфурту, Дрездену и Лейпцигу и объединить силы с советскими войсками в этой области. Не исключалось также, что войска союзников начнут вспомогательное наступление по линии Регенсбург – Линц, чтобы не дать немцам занять оборонительные позиции на юге страны. В заключение Эйзенхауэр просил Сталина предоставить информацию о его планах с тем, чтобы действия против Германии на востоке и на западе были скоординированы18.

Послание Эйзенхауэра передали Сталину в его кабинете вечером 31 марта Гарриман, посол Великобритании Кларк Керр и генерал Дин, военный представитель США в Москве. Через двадцать минут после их ухода Сталин позвал к себе в кабинет Жукова, Антонова и Штеменко – вероятно, для того, чтобы обсудить с ними содержание письма19. На следующий день Сталин дал ответ Эйзенхауэру. Он писал американскому главнокомандующему, что стратегические планы Запада совпадают с планами СССР. Он согласился с тем, чтобы советские и западные войска соединились в районе Эрфурта – Лейпцига – Дрездена, и отметил, что основная атака Красной Армии будет вестись именно в этом направлении. Что касается Берлина, Сталин ответил, что он «потерял свое прежнее стратегическое значение, поэтому Советское Главнокомандование думает выделить в сторону Берлина второстепенные силы». Основное наступление советских войск, сообщал Сталин Эйзенхауэру, будет начато во второй половине мая – в том числе, если обстоятельства не изменятся, будет нанесен второстепенный удар на юге, в направлении Линца и Вены20. 2 апреля Сталин вновь встретился с Жуковым, Антоновым и Штеменко, к которым присоединился также Конев. Совещание продолжалось два часа. 3 апреля все четыре генерала снова собрались у Сталина на более короткое совещание21. В тот же день Сталин направил директивы Жукову и Коневу. Задачей Жукова было начать наступление на Берлин и в течение 12–15 дней от начала операции дойти до Эльбы, которая была принята в качестве демаркационной линии военных действий в Германии между Советским Союзом и Западом. Задачей Конева было разбить немцев к югу от Берлина и в течение 10–12 дней дойти до Дрездена, а затем обдумать возможность наступления на Лейпциг. Линия, отделяющая 1-й Белорусский от 1-го Украинского фронта, проходила через Люббен, в 50 милях к юго-востоку от Берлина, а соответствующее решение вступало в силу 15 апреля, что означало, что наступление по двум направлениям должно начаться 16-го22. Таким образом, основной задачей Жукова было ударить прямо по столице Германии и окружить город с севера, в то время как войска Конева должны были подойти к городу с юга. Поддерживающую роль должен был играть 2-й Белорусский фронт под командованием Рокоссовского. Предполагалось, что он начнет наступление на Берлин 20 апреля и защитит правый фланг Жукова от контратаки немцев с севера23.

Многие историки утверждают, что Сталин ввел Эйзенхауэра в заблуждение и что первостепенной целью Советского Союза был Берлин, который вождь СССР жаждал захватить раньше западных союзников. Впрочем, Сталин совсем не обязательно рассматривал ситуацию именно таким образом. В 1948 г. он вступил в полемику по поводу берлинской операции с Уолтером Беделлом Смитом, который в то время был послом США, а в годы войны – начальником штаба Эйзенхауэра. Сталин утверждал, что Берлин действительно был целью второстепенного значения, и именно поэтому задание взять Берлин получил только Жуков. Однако немцы отразили наступление Жукова, и на помощь ему пришлось направиться Коневу и Рокоссовскому. В результате Берлин превратился из второстепенной цели в первостепенную. Возмущенный Сталин даже хотел немедленно пойти вместе со Смитом в военный архив и показать ему приказы, которые он отдавал в связи с Берлинской операцией. Сталин также добавил, что, поскольку Берлин располагался внутри зоны оккупации Германии, отведенной Советскому Союзу, с моральной и стратегической точки зрения Красная Армия имела все основания захватить город24.

Версия Сталина в общих чертах соответствует тому, как шли боевые действия. Изначально планировалось, что Берлин захватят войска Жукова, однако наступление 1-го Украинского фронта продвигалось быстрее, и 17 апреля появилась возможность перенаправить некоторые из сил Конева в наступление на Берлин с юга25. В то время, когда советские солдаты в бою прокладывали себе дорогу к разрушенному зданию Рейхстага в центре Берлина, чтобы водрузить над ним красный флаг, Гитлер совершил самоубийство в своем бункере. К радости Сталина, первыми на крыше Рейхстага 30 апреля 1945 г. оказались три солдата: грузин, русский и украинец. Позже советский фотограф Евгений Халдей инсценировал этот момент с участием двух других солдат. Его целью было создать фотографию, которая стала бы таким же ярким символом завоевания Берлина Красной Армией, как водружение флага на Иводзиме американскими войсками двумя месяцами раньше.

Победа далась нелегко. Потери Красной Армии составили 300 000 человек, из них около 80 000 были убиты во время последнего штурма Берлина. Самые жестокие бои шли не в самом Берлине, а на подступах к городу, так что здесь не было ничего подобного продолжительным боям на улицах Сталинграда в 1942 г. или даже сражению за Будапешт, который в феврале 1945 г. был сдан Красной Армии после жестокой и продолжительной битвы26.

Кроме серьезных потерь (причем немецкие войска потеряли даже больше человек, чем советские), триумфальное взятие Берлина Красной Армией было омрачено зверствами и мародерством многих советских солдат. Особенно ужасающим было количество совершенных красноармейцами изнасилований. По разным оценкам, оно составляло от десятков тысяч до нескольких миллионов27. Истинные цифры, вероятно, представляли собой что-то среднее, причем подавляющее большинство изнасилований было совершено в Берлине и его окрестностях – ведь к 1945 г. в городе оставались в основном женщины28. От массовых изнасилований пострадали не только жительницы Берлина. В Вене было совершено, по некоторым оценкам, от 70 000 до 100 000 изнасилований29, а в Венгрии – от 50 000 до 200 00030. Красноармейцы насиловали женщин и в Румынии, и в Болгарии, и в освобожденных странах – Польше, Югославии и Чехословакии, хотя и в значительно меньших количествах.

Сложно сказать, осознавал ли Сталин происходящее в полной мере, но он явно был в курсе и даже приносил извинения за действия своих солдат. В марте 1945 г. он сказал представителям делегации из Чехословакии: «Все хвалят нашу Красную Армию. Да, она это заслужила. Но я хотел бы, чтобы наши гости, будучи очарованы Красной Армией, не разочаровались бы потом. Дело в том, что сейчас в Красной Армии находится около 12 млн человек. Эти люди далеко не ангелы. Эти люди огрубели во время войны. Многие из них прошли в боях 2000 километров: от Сталинграда до середины Чехословакии. Они видели на своем пути много горя и зверств. Поэтому не удивляйтесь, если некоторые наши люди в вашей стране будут держать себя не так, как нужно. Мы знаем, что некоторые, малосознательные солдаты пристают и оскорбляют девушек и женщин, безобразничают. Пусть наши друзья-чехословаки знают это сейчас, для того, чтобы очарование нашей Красной Армией не сменилось бы разочарованием»31.

Еще более откровенно Сталин высказывался по этому поводу в разговоре с Тито и югославскими товарищами в апреле 1945 г.: «Вы, конечно, читали Достоевского? Вы видели, какая сложная вещь человеческая душа, человеческая психология? Представьте себе человека, который проходит с боями от Сталинграда до Белграда – тысячи километров по своей опустошенной земле, видя гибель товарищей и самых близких людей! Разве такой человек может реагировать нормально? И что страшного в том, если он пошалит с женщиной после таких ужасов? Вы Красную Армию представляли себе идеальной. А она не идеальная и не была бы идеальной… Важно, чтобы она била немцев…»32

Впрочем, лояльность Сталина имела свои пределы – особенно когда бесчинства красноармейцев вели к уничтожению того немного, что осталось от ценной экономической инфраструктуры Германии, от тех трофеев, которые Советский Союз надеялся получить в виде репарационных выплат. Одним из способов, которым Сталин дал сигнал прекратить вымещение обид, стала публикация в газете «Правда» от 14 апреля 1945 г. статьи с критикой советского писателя Ильи Эренбурга, который во время войны стал известен своей мощной пропагандой ненависти к немцам. Многие произведения Эренбурга были опубликованы в «Красной звезде», газете Красной Армии. Георгий Александров, начальник советского управления агитации и пропаганды, писал в статье, озаглавленной «Товарищ Эренбург упрощает», что было бы ошибкой рассматривать всех немцев одинаково и что нужно отличать Гитлера и нацистов от немецкого народа. Советский народ, писал Александров, не враг немцам, и утверждать обратное – значит играть на руку нацистской пропаганде, которая старается разрушить альянс СССР с Западом33. Эренбург не собирался раскаиваться и ответил Александрову в личном письме: «Иной читатель, прочитав Вашу статью, сможет сделать вывод, будто я призывал к поголовному истреблению немецкого народа. Между тем я, разумеется, никогда к этому не призывал, и это мне приписывала фашистская немецкая пропаганда. Я не могу написать хотя бы одну строку, не разъяснив так или иначе этого недоразумения. Как Вы увидите, я сделал это не в форме возражения, а приведя цитату из моей прежней статьи. Здесь затронута моя совесть писателя и интернационалиста, которому отвратительна расовая теория…»34