Ирано-таджикская поэзия
Шрифт:
РАССКАЗ ОБ УКРАДЕННОМ ОСЛЕ
Внемлите наставлениям моим И предостережениям моим! Дабы стыда и скорби избежать, Не надо неразумно подражать. В суфийскую обитель на ночлег Заехал некий божий человек. В хлеву осла поставил своего, И сена дал, и напоил его. Но прахом станет плод любых забот, Когда неотвратимое грядет. Суфии нищие сидели в том Прибежище, томимые постом, Не от усердья к богу — от нужды, Не ведая, как выйти из беды. Поймешь ли ты, который сыт всегда, Что иногда с людьми творит нужда? Орава тех голодных в хлев пошла, Решив немедленно продать осла. «Ведь сам пророк — посланник вечных сил В беде вкушать и падаль разрешил!» И продали осла, и принесли Еды, вина, светильники зажгли. «Сегодня добрый ужин будет нам!» — Кричали, подымая шум и гам. «До коих пор терпеть нам, — говорят,— Поститься по четыре дня подряд? Доколе подвиг наш? До коих пор Корзинки этой нищенской позор? Что мы, не люди, что ли? Пусть у нас Веселье погостит на этот раз!» Позвали — надо к чести их сказать — И обворованного пировать. Явили гостю множество забот, Спросили, как зовут и где живет. Старик, что до смерти в пути устал, От них любовь и ласку увидал. Один бедняге ноги растирал, А этот пыль из платья выбивал. А третий даже руки целовал. И гость, обвороженный, им сказал: «Коль я сегодня не повеселюсь, Когда ж еще, друзья? Сегодня пусть!» Поужинали. После же вина Сердцам потребны пляска и струна. Обнявшись, все они пустились в пляс. Густая пыль в трапезной поднялась. То в лад они, притопывая, шли, То бородами пыль со стен мели. Так вот они, суфии! Вот они, Святые. Ты на их позор взгляни! Средь тысяч их найдешь ли одного, В чьем сердце обитает божество? Придется ль мне до той поры дожить, Когда без притч смогу я говорить? Сорву ль непонимания печать, Чтоб истину открыто возглашать? Волною моря пена рождена, И пеной прикрывается волна. Так истина, как моря глубина, Под пеной притч порою не видна. Вот вижу я, что занимает вас Теперь одно — чем кончится рассказ, Что вас он привлекает, как детей Торгаш с лотком орехов и сластей. Итак, мой друг, продолжим — и добро, Коль отличишь от скорлупы ядро! Один из них, на возвышение сев, Завел печальный, сладостный напев. Как будто кровью сердца истекал, Он пел: «Осел пропал! Осел пропал!» И круг суфиев в лад рукоплескал, И хором пели все: «Осел пропал!» И их восторг приезжим овладел. «Осел пропал!» — всех громче он запел. Так веселились люди до утра, А утром разошлись, сказав: «Пора!» Приезжий задержался, ибо он С дороги был всех больше утомлен. Потом собрался в путь, во двор сошел, Но ослика в конюшне не нашел. Раскинув мыслями, решил: «Ага! Его на водопой увел слуга». Слуга пришел, скотину не привел. Старик его спросил: «А где осел?» «Как где? — слуга в ответ. — Сам знаешь где Не у тебя ль, почтенный, в бороде?!» А гость ему: «Ты толком отвечай, К пустым уверткам, друг, не прибегай! Осла тебе я поручил? Тебе! Верни мне то, что я вручил тебе! Да и слова Писания гласят: «Врученное тебе отдай назад!» А если ты упорствуешь, так вот — Неподалеку и судья живет!» Слуга ему в ответ: «При чем судья? Осла твои же продали друзья! Что с их оравой мог поделать я? В опасности была и жизнь моя! Когда оставишь кошкам потроха На сохраненье, долго ль до греха! Ведь ослик ваш для них, скажу я вам, Был что котенок ста голодным псам!» Суфий слуге: «Допустим, что осла Насильно эта шайка увела. Так почему же ты не прибежал И мне о том злодействе не сказал? Сто средств тогда бы я сумел найти, Чтоб ослика от гибели спасти!» Слуга ему: «Три раза прибегал, А ты всех громче пел: «Осел пропал!» И уходил я прочь, и думал: «Он Об этом деле сам осведомлен И радуется участи такой. Ну что ж, на то ведь он аскет, святой!» Суфий вздохнул: «Я сам себя сгубил, Себя я подражанием убил Тем, кто в душе убили стыд и честь, Увы, за то, чтоб выпить и поесть!» РАССКАЗ О НЕСОСТОЯТЕЛЬНОМ ДОЛЖНИКЕ
Все потеряв — имущество и дом, Муж некий деньги задолжал кругом. И, в неоплатных обвинен долгах, Он брошен был в темницу в кандалах. Прожорлив, дюж — в тюрьме он голодал И пищу заключенных поедал. Не то что хлеба черствого кусок, Корову он украл бы, если б мог. Изнемогли от хищности его Колодники узилища того И наконец начальнику тюрьмы Пожаловались: «Гибнем вовсе мы! Безропотно мы жребий наш несли, Пока злодея к нам не привели. Он, осужденный просидеть весь век, Всех нас погубит, подлый человек. Едва нам пищу утром принесут, Он у котла, как муха, — тут как тут. На шестьдесят колодников еда Его не насыщает никогда. «Довольно! — мы кричим. — Оставь другим!» А он прикидывается глухим. Потом вечернюю несут еду Ему — на радость, прочим — на беду. А доводы его одни и те ж: «Аллах велел — дозволенное ешь». Так он бесчинства каждый день творит И нас три года голодом морит. Пусть от казны паек дадут ему Или очистят от него тюрьму! Мы умоляем главного судью — Пусть явит справедливость нам свою». Смотритель тут же пред судьей предстал И жалобу ему пересказал: Все расспросил судья и разузнал И привести обжору приказал. Сказал ему: «Весь долг прощаю твой. Свободен ты! Иди к себе домой!» «Твоя тюрьма — мой рай, — ответил тот,— Мой дом и пища — от твоих щедрот. Коль из тюрьмы меня прогонишь ты, Умру от голода и нищеты». «Когда несостоятельность твоя Впрямь безнадежна, — говорит судья,— То где твои свидетели?» — «Их тьма! Свидетелей моих полна тюрьма». Судья: «Несчастные, что там сидят, Лишь от тебя избавиться хотят; Они и клятву ложную дадут!» Но тут весь при суде служащий люд Сказал: «Хоть жди до Страшного суда, Долгов он не заплатит никогда! Его на волю лучше отпустить, Чем целый век за счет казны кормить». Судья помощнику: «Ну, если он Действительно до нитки разорен, Его ты на верблюда посади; А сам — с глашатаями впереди — Весь день его по улицам вози, Всем о его позоре возгласи, Что нищий он, чтоб ни одна душа Ему не доверяла ни гроша, Чтобы никто с ним ни торговых дел, Ни откупных водить не захотел. Всем возглашай, что суд ни от кого Не примет больше жалоб на него, Что ничего нельзя с него взыскать И незачем в тюрьму его таскать! О стонущий в оковах бытия! Несостоятельность — вина твоя! Нам от пророка заповедь дана. «Неплатежеспособен сатана, Но ловок он вводить людей в обман,— Так не имей с ним дел!» — гласит Коран. В делах твоих участвуя, банкрот Тебя до разоренья доведет». Был на базаре курд с верблюдом взят, Поставивший дрова в горшечный ряд. Бедняга курд о милости взывал, Монету в руку стражнику совал, Но все напрасно — так решил, мол, суд, На целый день был взят его верблюд. Обжора на верблюда сел. Пошли, По городу верблюда повели, Не умолкая, барабан гремел, Народ кругом толпился и глазел. И люди знатные, и голь, и рвань Возле базаров, у открытых бань Указывали пальцем. «Это он. Он самый», — слышалось со всех сторон. Глашатаи с трещотками в руках На четырех кричали языках: «Вот лжец! Мошенник! Низкая душа! Он не имеет денег ни гроша! Всем задолжать вам ухитрился он! Да будет он доверия лишен! Остерегайтесь дело с ним водить! Он в долг возьмет — откажется платить! Вы на него не подавайте в суд! Его в темницу даже не возьмут! Хоть он в речах приятен и хорош, Но знайте, что ни скажет он, — все ложь. И пусть он к вам придет в парчу одет — Исподнего белья под нею нет. Чужое платье поносить на час Он выпросит и вновь обманет вас. Он приведет корову продавать — Не вздумайте корову покупать. И помните, корову он украл Иль простаку барыш пообещал. И кто одежду купит у него, Сам будет отвечать за воровство. Когда невежды мудрое гласят, Ты знай, что эта мудрость — напрокат!» Так ездили, пока не пала тень. Курд за верблюдом бегал целый день. Обжора наконец с верблюда слез. А курд: «Весь мой барыш дневной исчез. Ты ездил целый день, и у меня Соломы нет, не то что ячменя. Плати!» А тот в ответ: «Соломы нет? Как вижу я, рассудка дома нет, Несчастный, в голове твоей пустой! Ты сам ведь бегал целый день за мной. Глашатаев громкоголосых крик Седьмого неба, кажется, достиг! Что разорен, что все я потерял, Все слышали — ты только не слыхал. Я от долгов судом освобожден. «Да будет он доверия лишен! Обманщик, надуватель он и лжец!» — Кричали обо мне. А ты, глупец, На что надеясь, бегал ты за мной, Весь день терпя и духоту и зной?» СПОР ГРАММАТИКА С КОРМЧИМ
Однажды на корабль грамматик сел ученый, И кормчего спросил сей муж самовлюбленный: «Читал ты синтаксис?» — «Нет», — кормчий отвечал. «Полжизни жил ты зря!» — ученый муж сказал. Обижен тяжело был кормчий тот достойный, Но только промолчал и вид хранил спокойный. Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл, И кормчий бледного грамматика спросил: «Учился плавать ты?» Тот в трепете великом Сказал: «Нет, о мудрец совета, добрый ликом!» «Увы, ученый муж! — промолвил мореход.— Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет!» НАПУГАННЫЙ ГОРОЖАНИН
Однажды некто в дом чужой вбежал; От перепугу бледный, он дрожал. Спросил хозяин: «Кто ты? Что с тобой? Ты отчего трясешься, как больной?» А тот хозяину: «Наш грозный шах Испытывает надобность в ослах. Сейчас, во исполненье шахских слов, На улицах хватают всех ослов». «Хватают ведь ослов, а не людей! Что за печаль тебе от их затей? Ты не осел благодаря судьбе; Так успокойся и ступай себе». А тот: «Так горячо пошли хватать, Что и меня, пожалуй, могут взять. А как возьмут, не разберут спроста — С хвостом ты ходишь или без хвоста. Готов тиран безумный, полный зла, И человека взять взамен осла». О ТОМ, КАК ХАЛИФ УВИДЕЛ ЛЕЙЛИ
«Ужель из-за тебя, — халиф сказал,— Меджнун-бедняга разум потерял? Чем лучше ты других? Смугла, черна… Таких, как ты, страна у нас полна». Лейли в ответ: «Ты не Меджнун! Молчи!» Познанья свет не всем блеснет в ночи. Не каждый бодрствующий сознает, Что беспробудный сон его гнетет. Лишь тот, как цепи, сбросит этот сон, Кто к истине душою устремлен. Но если смерти страх тебя томит, А в сердце жажда прибыли горит, То нет в душе твоей ни чистоты, Ни пониманья вечной красоты! Спит мертвым сном плененный суетой И видимостью ложной и пустой. О ТОМ, КАК ВОР УКРАЛ ЗМЕЮ У ЗАКЛИНАТЕЛЯ
У заклинателя индийских змей Базарный вор, по глупости своей, Однажды кобру сонную стащил — И сам убит своей добычей был. Беднягу заклинатель распознал, Вздохнул: «Он сам не знал, что воровал! С молитвой к небу обратился я, Чтобы нашлась пропавшая змея. А ей от яда было тяжело; Ей, видно, жалить время подошло… Отвергнута была моя мольба, От гибели спасла меня судьба». Так неразумный молится порой О пользе, что грозит ему бедой. И сколько в мире гонится людей За прибылью, что всех потерь лютей! О БАКАЛЕЙЩИКЕ И ПОПУГАЕ, ПРОЛИВШЕМ В ЛАВКЕ МАСЛО
Жил бакалейщик; в лавке у него Был попугай, любимый друг его. Как сторож, днем у входа он сидел, За каждым покупателем глядел. И не был он бессмысленно болтлив,— Он, как оратор, был красноречив. Неловко раз на полку он порхнул И склянку с маслом розовым столкнул. На шум хозяин в лавку прибежал, Потерю и убыток увидал,— Вся лавка в масле, залит маслом пол. И вырвал попугаю он хохол. Тот, облысев, дар слова потерял. Хозяин же в раскаянье вздыхал И бороду, стеная, рвал свою: «Увы! Я сам затмил судьбу мою! Да лучше руку мне б свою сломать, Чем на сладкоречивого поднять!» Всем дервишам подарки он дарил, Молясь, чтоб попугай заговорил. Нахохлившись, три дня молчал певец; Хоть ласку всевозможную купец Оказывал любимцу своему, Надеясь, что вернется речь к нему. Шел мимо некий странник в этот час, Без колпака, плешивый, словно таз. Внезапно попугай обрел язык. Он крикнул дервишу: «Эй ты, старик! Эй, лысый! Кто волос тебя лишил? Ты разве масло где-нибудь разлил?» Смеялись все стоявшие кругом, Когда себя сравнил он с мудрецом. Хоть в начертанье «лев» и «молоко» Похожи, нам до мудрых далеко. Мы судим по себе о их делах, И оттого блуждает мир впотьмах. Повадно нам — порочным, жадным, злым, Равнять себя пророкам и святым. Мол, в них и в нас найдешь ты суть одну И всяк подвержен голоду и сну! Ты пропасти, что разделяет вас, Не видишь в слепоте духовных глаз. Два вида пчел в густых ветвях снуют. Те — только жалят, эти — мед несут. Вот две породы серн. Одна дает Чистейший муск, другая — лишь помет. Два рода тростника встают стеной, Но пуст один, и сахарный другой. А что таким сравненьям счета нет, Поймешь в пути семидесяти лет. РАССКАЗ О ТОМ, КАК ШУТ ЖЕНИЛСЯ НА РАСПУТНИЦЕ
Сказал сеид шуту: «Ну что ж ты, брат! Зачем ты на распутнице женат? Да я тебя — когда б ты не спешил — На деве б целомудренной женил!» Ответил шут: «Я на глазах у вас На девушках женился девять раз — Все стали потаскухами они, Как почернел я с горя — сам взгляни! Я шлюху ввел женой в свое жилье — Не выйдет ли жены хоть из нее… Путь разума увлек меня в беду, Теперь путем безумия пойду!» РАССКАЗ О НАПАДЕНИИ ОГУ3ОВ
Разбой в степях привольных полюбя, Огузы налетели, пыль клубя. В селении добычи не нашли И, старцев двух схватив, приволокли. Скрутив арканом руки одному, Кричали: «Выкуп — или смерть ему!» А старец им: «О сыновья князей, Что вам за прибыль в гибели моей? Я — беден, гол, убог. Какая стать Вам старика бесцельно убивать?» В ответ огузы: «Мы тебя казним, Чтобы пример твой страшен был другим, Чтоб сверстник твой, лишась душевных сил, Открыл нам, где он золото зарыл». Старик им: «Верьте седине моей, Как я ни беден — он меня бедней». А тот, несвязанный, вопил: «Он лжет! Он в тайнике богатства бережет!» А связанный сказал: «Ну, если так, Я думал: я бедняк и он бедняк. Но если будете предполагать, Что мы условились пред вами лгать, Его сперва убейте, чтобы я Открыл от страха, где казна моя!» КРИКИ СТОРОЖА
При караване караульщик был, Товар людей торговых сторожил. Вот он уснул. Разбойники пришли, Все взяли и верблюдов увели. Проснулись люди: смотрят — где добро: Верблюды, лошади и серебро? И прибежали к сторожу, крича, И бить взялись беднягу сгоряча. И молвили потом: «Ответ нам дай: Где наше достоянье, негодяй?» Сказал: «Явилось множество воров. Забрали сразу все, не тратя слов…» «А ты где был, никчемный человек? Ты почему злодейство не пресек?» Сказал: «Их было много, я один… Любой из них был грозный исполин!» А те ему: «Так что ты не кричал: «Вставайте! Грабят!» Почему молчал?» «Хотел кричать, а воры мне: молчи! Ножи мне показали и мечи. Я смолк от страха. Но сейчас опять Способен я стонать, вопить, кричать. Я онемел в ту пору, а сейчас Я целый день могу кричать для вас». РАССКАЗ О ДВУХ МЕШКАХ
В пыли верблюд араба-степняка Нес на себе огромных два мешка. Хозяин дюжий сам поверх всего Уселся на верблюда своего. Спросил араба некий пешеход, Откуда он, куда и что везет. Ответил: «У меня в мешке одном — Пшеница и степной песок — в другом». «Спаси аллах, зачем тебе песок?» «Для равновесия», — сказал ездок. А пешеход: «Избавься от песка, Рассыпь свою пшеницу в два мешка. Когда верблюду ношу облегчишь — Ты и дорогу вдвое сократишь». Араб сказал: «Ты — истинный мудрец! А я-то — недогадливый глупец… Что ж ты — умом великим одарен — Плетешься гол, и пеш, и изнурен? Но мой верблюд еще не стар и дюж. Я подвезу тебя, достойный муж! Беседой сократим мы дальний путь. Поведай о себе мне что-нибудь. По твоему великому уму — Ты царь иль друг халифу самому?» А тот: «Не ходят в рубищах цари. Ты на мои лохмотья посмотри». Араб: «А сколько у тебя голов Коней, овец, верблюдов и коров?» «Нет ничего». — «Меня не проведешь. Ты, вижу я, заморский торг ведешь. О друг, скажи мне, истину любя, Где на базаре лавка у тебя?» «Нет лавки у меня», — ответил тот. «Ну, значит, из богатых ты господ. Ты даром сеешь мудрости зерно. Тебе величье знания дано. Я слышал: в злато превращает медь Сумевший эликсиром овладеть». Ответил тот: «Клянусь аллахом — нет! Я — странник, изнуренный в бездне бед. Подобные мне странники бредут Туда, где корку хлеба им дадут. А мудрость награждается моя Лишь горечью и мукой бытия». Араб ответил: «Прочь уйди скорей, Прочь со злосчастной мудростью своей, Чтоб тень тебя постигнувшего зла Проказой на меня не перешла! Ты на восход пойдешь, я — на закат, Вперед пойдешь — я поверну назад. Пшеница пусть лежит в мешке одном, Песок останется в мешке другом. Твои никчемны знанья, лжемудрец. Пусть буду я, по-твоему, глупец,— Благословенна глупость, коль она На благо от аллаха мне дана!» Как от песка, от мудрости пустой Избавься, чтоб разделаться с бедой. Поделиться с друзьями: