Ирано-таджикская поэзия
Шрифт:
* * *
До рассвета на веки мои не слетает сон. О, пойми, о, услышь, — ты, чей временем взгляд усыплен. Толпы жаждущих умерли там, в пустынных песках, Хоть из Хиллы Куфийской поток в пески устремлен. Ты — с натянутым луком, обетам ты неверна, Разве это клятва асхабов, чье слово — закон? Без тебя мое тело колючки пустыни язвят, Хоть лежу я на беличьих шкурах, в шелка облачен. Как к михрабу глаза правоверных обращены, Так мой взгляд на тебя обращен, лишь в тебя я влюблен. Сам по собственной воле жертвою страсти я стал. Стариком в этой школе подростков попал я в полон. Смертным ядом, из розовой чаши ладоней твоих, Я, как сладким гулабом, как чистым вином, упоен. Я — безумец. Близ кельи красавиц кружусь я всю ночь. Мне привратник с мечом и копьем его жалким смешон. Нет, никто и ничто Саади не властно убить, Но разлукой с любимой высокий дух сокрушен. * * *
Не беги, не пренебрегай, луноликая, мной! Кто убил без вины — отягчил свою душу виной. Ты вчера мне явилась во сне, ты любила меня, Этот сон мне дороже и выше всей яви земной. Мои веки в слезах, а душа пылает огнем, В чистых водах — во cне я, а днем — в беде огневой. Слыша стук у дверей моих, думаю: это она. Так мираж умирающих манит обманной водой. Для стрелы твоей цель хороша — дервиша душа. Кровь его на ногтях твоих рдеет багряною хной. Твоя речь, как река, в беспредельность уносит сердца, Что же соль ты на раны мне сыплешь беспечной рукой? Ты прекрасна, и роскошь одежды лишь портит тебя, Кисея на лице, словно туча над ясной луной. Эту за ухом нежную впадинку ты позабудь, Ты приникни к поле, пропитай ее красной росой. Да, тюрчанка соблазна полна со свечою в руке, В сладком уединенье с тобой, с головою хмельной, Ты бы вешнего солнца затмила сиянье и блеск, Если б солнечный лик не скрывала густой кисеей. Саади, если хочешь, как чанг, быть в объятьях ее,— Претерпи эту боль, чтобы струн своих выверить строй. * * *
О караванщик, сдержи верблюдов! Покой мой сладкий, мой сон уходит. Мот это сердце за той, что скрутит любое сердце, в полон уходит. Уходит злая, кого люблю я, мне оставляя одно пыланье. И полыхаю я, словно пламень, и к тучам в дымах мой стон уходит. И о строптивой все помнить буду, покуда буду владеть я речью. Хоть слово — вестник ее неверный, едва придет он и вон уходит. Приди, — и снова тебе, прекрасной, тебе, всевластной, служить я стану. Ведь крик мой страстный в просторы неба, себе не зная препон, уходит. О том, как души бросают смертных, об этом люди толкуют разно. И ж видел душу свою воочью: она — о, горький урон! — уходит. Не должен стоном стонать Саади, — но все ж неверной кричу я: «Злая!» Найду ль терпенье! Ведь из рассудка благоразумья канон уходит! * * *
Тайну я хотел сберечь, но не уберег,— Прикасавшийся к огню пламенем объят. Говорил рассудок мне: берегись любви! Но рассудок жалкий мой помутил твой взгляд. Речи близких для меня — злая болтовня. Речи нежные твои песнею звенят. Чтоб умерить страсти пыл, скрой свое лицо, Я же глаз не отведу, хоть и был бы рад. Если музыка в саду — слушать не пойду, Для влюбленных душ она как смертельный яд. Этой ночью приходи утолить любовь,— Не смыкал бессонных глаз много дней подряд. Уязвленному скажу о моей тоске, А здоровые душой горя не простят. Не тверди мне: «Саади, брось тропу любви!» Я не внемлю ничему, не вернусь назад. Пусть пустынею бреду, счастья не найду,— Невозможен все равно для меня возврат. Пускай друзья тебя бранят — им все простится, верь, Хулою друга верный друг Не оскорбится, верь. Когда разлад войдет в твой дом и все пойдет вверх дном. Не раздувай огня — судьба воздаст сторицей, верь. Пока найдешь заветный клад, измучишься стократ,— Пока не минет ночь, рассвет не возвратится, верь. Пусть будет ночь любви длинна, — как музыка она, Не сонной скуки — волшебства она страница, верь. Но ты у глаз моих спроси, какой бывает ночь? Как бред больного, ах, она — как огневица, верь. Когда отрублена рука, о перстне не тужи,— Стремленьям нет преград, они лишь небылица, верь. Я знаю, нет у вольных птиц несбыточных надежд, Они у пленных птиц, — тому виной темница, верь. Как будто в зеркале, в лице душа отражена, Коль не грешна душа, она не замутится, верь. О Саади, когда тебя заботы ввергнут в сон, То нежный ветер на заре и не приснится, верь. * * *
Пусть будет выкупом мой дух за дух и плоть твою, о друг! Готов отдать я целый мир за твой единый волосок. Речей я слаще не слыхал, чем из медовых этих губ. Ты — сахар, влага уст твоих — цветка благоуханный сок. Мне милость окажи — направь в меня разящую стрелу, Чтоб я рукой, держащей лук, в тот миг полюбоваться мог. Когда от взоров скрыв лицо, сворачиваешь ты с пути, Слежу я, не блеснет ли вдруг украдкой глаза уголок. Ах, не скупись, не закрывай лица пред нами; вид его Бальзам для тех, кто от любви неразделенной изнемог. Ты — полная луна, но где ж стаи кипариса у луны? Ты — кипарис, по кипарис не блещет полнолуньем щек. Увы, тебя не описать, твоей улыбки не воспеть! Где подобрать сравненья, как найти тебя достойный слог? Знай, всякий, кто осудит нас за страсть палящую к тебе, Тебя, увидев раз, тотчас возьмет обратно свой упрек. Ах, вновь приди! Твой лик еще на сердце не запечатлен. Сядь, посиди! В глазах твой блеск еще сиянья не зажег. * * *
Я к твоим ногам слагаю все, чем славен и богат. Жизнь отдам без сожаленья за один твой нежный взгляд. Счастлив тот, кто облик милый созерцает без конца, Для кого твоя улыбка выше всех земных наград. Стан твой — кипарис в движенье, сердце он пленил мое. Ты, волшебница, по капле в грудь мою вливаешь яд. Сжалься, пери, надо мною! Ради прихоти твоей Я готов пойти на плаху, — за тебя погибнуть рад. Ты сияющий светильник. Ослепленный мотылек, Вспыхну в пламени палящем… и тебя не обвинят. Я терплю покорно муку, душу выжег мне огонь, Но уста твои, о пери, исцеленья не сулят. Саади — властитель мира, но отвергнет царства он — Быть рабом у ног любимой мне дороже во сто крат. * * *
Бранишь, оскорбляешь меня? Напрасно! Не стоит труда! Из рук своих руку твою не выпущу я никогда. Ты вольную птицу души поймала в тенета свои. И что ж! прирученной душе не нужно другого гнезда. Того, кто навеки простерт, в цепях благовонных кудрей, Ужели посмеешь топтать? Нет, жалости ты не чужда! «Не правда ли, стан-кипарис живых кипарисов стройней?» — Садовника я вопросил. Садовник ответил мне: «Да». Пусть солнцем и тихой луной земной озаряется мир,— Мой мир озарен красотой; твой взгляд надо мной — как звезда. Бесценно-прекрасна сама, чужда драгоценных прикрас, Не хочешь себя украшать: ты юностью светлой горда. Хочу, чтоб ко мне ты пришла, осталась со мной до утра,— Вот было бы счастье, друзья, а недругам нашим — беда! Лишенная сердца толпа, я зпаю, дивится тому, Что черные вздохи мои готовы лететь сквозь года. Но если пылает жилье, то рвется из окон огонь. Чему тут дивиться, скажи? Так в мире бывает всегда. Кто встретил однажды тебя, не в силах вовек разлюбить. Не вижу и я, Саади, в любви ни греха, ни стыда. КЫТА
* * *
Если в рай после смерти меня поведут без тебя,— Я закрою глаза, чтобы светлого рая не видеть. Ведь в раю без тебя мне придется сгорать, как в аду, Нет, аллах не захочет меня так жестоко обидеть! * * *
Спросил я: «В чем вина моя, что ты не смотришь на меня? Куда ушла твоя любовь и ласковость минувших лет?» Она мне: «В зеркало взгляни, увидишь сам — ты сед и стар. Тебе не свадебный наряд, а траурный приличен цвет». * * *
Красавица и в рубище убогом, И в бедности всех будет затмевать. А той — уродине в парче и злате — Покойников пристало обмывать. * * *
Эй, пустомеля и болтун, как о любви ты смеешь петь? Ведь стройно ты за жизнь свою десятка бейтов не связал! Смотри, как в помыслах высок владыка слова Саади,— Он пел любовь, одну любовь, — земных владык не восхвалял. * * *
Я хочу в уединенье до рассвета быть с тобой. В неизвестности и в тайне от врагов и от друзей. Это яблоко блестящей выи выгнутой твоей Я привлечь к себе хотел бы за човган твоих кудрей. За грехи да будет кара! Почему же за любовь Вкруг меня все гуще злоба и гоненья все сильней? * * *
Тысячекратно идолопоклонник Лобзает изваянье бога. Его кумир гранитный безответен — Ни блага от него, ни зла. А ты не изваяние из камня, Но тверже, холодней, чем камень: Ведь целовать тебя тысячекратно Ты мне позволить бы могла. * * *
Меня корят: «Зачем напрасно к ней, недостойной, ты стремишься? Иль жаждой самоистребленья ты, как безумец, обуян?» Отвечу я: «У ней спросите! Я — в тороках ее как пленник, Меня расспрашивать напрасно, на шее у меня — аркан». Поделиться с друзьями: