Ирано-таджикская поэзия
Шрифт:
* * *
Друзья, в силках любви я должен вновь томиться! Та, что владеет мной, — поверьте! — кровопийца! К ней полетела вдруг душа, покинув тело,— Из клетки выпорхнув, в цветник попала птица. Товару каждому — свой покупатель всюду: Стремимся мы к беде, святой к добру стремится. Увы, в ее покой пробрался мой соперник,— Так с розою шипу дано соединиться! Мы знаем: простака опутает мошенник,— Мой ум опутала кудрями чаровница! Закрыв глаза, во сне я лик ее увидел: Что видит наяву другой, — мне только снится. Джами, ты терпишь гнет владычицы покорно, Но где же твоему терпению граница! * * *
Сернам глаз твоих подвластны львы — всевышнего сыны… Что за серны, если ими даже львы побеждены? От любви к тебе пылает и становится звездой Каждый вздох, что достигает многозвездной вышины. Проповедник постыдился, увидав твои уста, Восхвалять вино и розы райской радостной страны. За сто лет затворник в келье капли хмеля не вкусил,— Как дойдет рассказ об этом к тем, кто страждет без вины? Я челом коснулся праха у твоих дверей; боюсь,— Прах на лбу развеян будет ветром дальней стороны. Даже только половиной пламени души моей Могут семь небесных сводов быть внезапно сожжены! Взял Джами с собой в могилу о твоих устах мечту,— Муравей с зерном уходит в тишь подземной глубины. * * *
Сказал я: «Ты мне сто мучений приносишь ежечасно». Сказала: «Пусть не будет меньше, а больше, — я согласна!» Сказал я: «Все дела забыл я, к твоим кудрям влекомый!» Сказала: «Но дела — не кудри, запутать их — опасно». Сказал я: «Сколько слез-жемчужин из-за тебя я пролил!» Сказала: «Влагу нзобнлья ты пролил не напрасно!» Сказал я: «Согнут я, как перстень, на нем алмазы — слезы!» Сказала: «Начертай на перстне, что ты мне предан страстно». Сказал я: «От клейма разлуки моя душа пылает». Сказала: «От клейма избавься, такая боль ужасна». Сказал я: «Исцели мне сердце врачующей стрелою». Сказала: «Стрелы превращаю в лекарство самовластно». Сказал я: «Все живое в мире полно к тебе любовью». Сказала: «Всем влюбленным — слава! Джами, любовь прекрасна!» * * *
Речь из уст твоих сладка, но уста — милее, слаще, Сладок, светел юный смех, но сама — светлее, слаще. Сладкозвучием с тобой соловей не в силах спорить, Несмотря на то, что он в мире всех звучнее, слаще. Губы сладостны твои для измученного сердца, А для глаз, что слезы льют, — и того нужнее, слаще. Горечь жизни я познал, в муках истомилось тело, Ты — как нежная душа, — нет, еще нежнее, слаще! Хоть и сахарно перо тростниковое, — художник Образ твой не воссоздаст: образ твой живее, слаще! Видишь сахарный тростник? Сладок, тонок он и строен, Но его затмил твой стан, — тоньше он, стройнее, слаще! Разве странно, что Джами восхвалил тебя так сильно? Где найти ему слова — горячей, сильнее, слаще? * * *
Я старым стал, но к молодым стремлюсь я снова, как и прежде. Бессильно тело, но душа любить готова, как и прежде. В ряду зубов открылась брешь, но губы свежие подруги Милей, желанней для меня всего живого, как и прежде. Седыми стали волоса, я исхудал, как волос, тонок, Но стан, что тоньше волоска, влечет седого, как и прежде. Весть о тебе дарует жизнь всем, кто сто лет лежит в могиле, Пусть ты молчишь, но твоего мы жаждем зова, как и прежде. Ты — на коне, а я — твой прах. О, как твое задену стремя? Из-под копыт пыль не взлетит до верхового, как и прежде! Я сжал уста и, как бутон, затих, — тогда в меня вонзились Колючки злого языка, навета злого, — как и прежде. Джами, хотя в твоем стихе былого блеска не осталось, Еще ты можешь посрамить умельцев слова, как и прежде! * * *
Беда нам от этих бесхвостых и короткоухих ослов,— Ведь каждый из них, лицемеров, прикинуться шейхом готов. Дня три у глупца и невежды мюридами служат они, А в нем — ни прозренья, ни знанья, ни подлинной веры отцов. Сияния истины высшей на нем не покоится луч, В нем пламя любви не пылает, божественных нет родников. Начнет говорить он — и сразу внимающий молит судьбу, Чтоб он замолчал поскорее, — уж так его бред бестолков. Когда ж наконец замолчит он, — не только твоя голова, Болят даже плечи и шея от этих бессмысленных слов. Всем сердцем я жажду услышать оттуда, где льется вино, Призывы: «Налей, виночерпий!» — и вопли хмельных голосов. Храни же, аллах милосердный, меня, правдолюбца Джами, От ханжества в синих одеждах — от этих зловредных глупцов. * * *
Иной себялюбивый шейх, что благочестьем знаменит, Не святость в глубине души, а ложь и ханжество таит. Пускай он мнит, что лучше всех святые таинства познал. Их смысл с начала до конца от разума его сокрыт. Завоевать стремится он сердца доверчивой толпы, Зато навеки от себя сердца достойных отвратит. Он расставляет сети лжи, — но помешай ему, аллах, Иначе наше счастье он, как птицу, в клетку заточит. А нищий старец — как он мудр! Пир для души — беседа с ним, Из чаши святости своей он и пророков напоит. Из книги выгод и заслуг он имя вычеркнул свое, Зато тетрадь его души немало добрых дел хранит. Джами, бессмысленным скотом пускай считает разум твой Того, кто мудрецов таких не чтит и не благодарит. * * *
Омыть поток кровавых слез пыль у твоих дверей стремится. Горят уста, и раб любви к тебе, к душе своей, стремится. Ты в мире шествуешь, и нет тебе заботы до него, Но целый мир к твоей тропе дорогою страстей стремится. «Приди ко мне, приди ко мне!» — к тебе взываю горячо Я, как богатый хлебосол, что залучить гостей стремится. Ведь сердце жадно встречи ждет с желанным именем твоим,— И слух мой жаждет, и язык произнести скорей стремится. Ты на поверженного тень не бросишь с дерева сидра: Хума на нем свила гнездо, к моим костям не ей стремиться! Я в доме скрылся от собак, что охраняют дверь твою. Я странник в доме у себя. Кто за порог сильней стремится?! И к этим псам, в их конуру, Джами переселиться рад. Так странник в истинный свои дом, уставши от путей, стремится. * * *
Соль сыплет на раны мне сахарный смех твоих лалов и жемчугов, О, как ты прекрасна, божья газель, лань заповедных лугов! Когда ты явилась в блеске живом тонкой твоей красоты, Превыше ангела человек! — решил совет мудрецов. Невидимой, пери, не становись, померкнет мир без тебя! Ты людям — свет глядящих зениц, зеницам — огонь зрачков. Золото преданности моей без примеси я храню, И пробный камень моей любви к любым испытаньям готов. Увы! Неславное имя мое — пятно в посланье твоем. Пусть смерть мечом мое имя умчит из вертограда слов. Сердце одно у меня, и одно — у похитившей сердце мое! Где ж сердце сможет сердцу сказать, как путь его был суров? Джами в беде не по воле небес! Не солнцем вечных высот, А кругом солнца твоей красоты он ввергнут в путы оков. * * *
Когда умру, хочу, чтоб кости мои в калам ты превратила. Чтоб сердце на скрижали праха всю повесть муки начертило. Промчись над головой моею на Рахше твоего тиранства. Пусть мне пригрезится, что в мире меня ты вовсе не забыла. Михраб твоих бровей увидя, имам от кыблы отвернется — И склонится перед тобою в огне молитвенного пыла. Из глаз моих струятся слезы, из сердца льется кровь живая. Где мне спастись? Потоком бурным она жилище затопила. Твой переулок мне — Кааба, там проливай ты кровь влюбленных. Вокруг святыни той пустыня от жажды яростной изныла. Лицом к следам твоих сандалий я прикасаюсь… О блаженство, Когда бы ты стопою лёгкой на лик страдальца наступила. Мне тесен круг существованья с тех пор, как я с тобой в разлуке. Перед Джами теперь пустыня простор неведомый открыла. * * *
Кровью сердца без тебя грудь моя обагрена. И кровавая глаза покрывает пелена. Торжество свое справляй, но меня не добивай, Жалок я, но жизнь моя вся тебе посвящена. Завитки твоих кудрей — звенья тягостных цепей, Ими в бездну завлечен, что безумия полна. От пушистых тех колец обезумел я вконец, Поводырь мой, я — слепец, без любви мне жизнь темна. Чем расспрашивать о том, чем живу я день за днем, Погляди — и ты поймешь, как судьба моя грустна. Или спросишь ты тогда, что со мною за беда, Иль клинок свой обнажишь, чтобы кровь текла красна. Плоти я, Джами, лишен, скорбный вздох я, долгий стон, Я рыдающий рубаб, в песне боль моя слышна. Поделиться с друзьями: