Чтение онлайн

Обычно, пока толпа - pardon, праздничная колонна - добиралась до главной площади областного центра, приходилось постоянно останавливаться в каких-то переулках, пережидать, пока пройдут и провезут свою "наглядную агитацию" другие колонны - и здесь-то дорогие однокурсники, как правило, и начинали "разговляться" дешёвой водочкой или портвешком. И каждый раз повторялся один и тот же диалог: среди однокурсников находилась сердобольная душа, которая, взглянув на Мишку, хитро подмигивала: иди, мол, Барсуков, сюда - врежь немного "для сугреву", прямо из ствола!... Но тут же чей-то голос осаживал с наигранной суровостью: " - Те-те-те! Барсукову - ни грамма! Ему нельзя: он должен бодро пронести свою любимую бабу!" - и все начинали ржать. Под "любимой бабой" подразумевалось, естественно, факультетское знамя. Ржали, конечно же, беззлобно, но Мишке было обидно.

...В тот год, как обычно, за неделю до очередной, 72-й годовщины ВОСРы, Мишку Барсукова вызвал к себе замдекана факультета. Вызвал - и сказал:

– Значит так, Барсуков! В этом году, как всегда, Вы пойдёте во главе колонны факультета со знаменем. Сбор праздничной колонны - в 7.30 утра, но Вас я попрошу быть на полчаса раньше, ровно в семь часов, - и вдруг прибавил уже совершенно каким-то другим тоном: - Вы уж, голубчик, не подводите: скорее всего, это будет последняя демонстрация, больше уж их не будет, наверное... Сами ведь знаете: новые времена пришли...

Естественно, 7-го ноября 1990 года ровно в 7.00 часов Мишка явился на факультет, получил в руки своё привычное знамя. Потом стали собираться однокурсники, которым факультетская коменда, уже успевшая остограмиться, выдавала транспаранты, флажки и портреты членов Политбюро, прибитые к палкам. В 8.00 выдвинулись праздничной колонной; впереди - Мишка со своей "любимой бабой", за ним - однокурсники с "наглядной агитацией" в руках и пузырями под полой пальто. Как всегда, застревали в переулках, пропуская вперёд колонны трудящихся (в сысысысэре даже на демонстрациях были очереди!) - и, как всегда, во время одной из таких задержек кто-то предложил Мишке рвануть из ствола "для сугреву".

И тут в Мишкиной голове что-то щёлкнуло, сорвался какой-то рычажок или пружинка. "Какого чёрта?!
– вдруг подумал Мишка, - в самом деле, какого чёрта?! Чего я боюсь? Кому и чем я здесь обязан?" - и, решительно сделав шаг к предлагавшему, Мишка протянул свободную от знамени руку:

– Давай!
– и сделал добрый глоток из услужливо протянутой бутылки.

Однокурсники одобрительно загудели; кто-то уже тянул к Мишке руку:

– Ты это, Барсук... давай-ка, закуси! Плавленный сырок "Дружба"!...

Мишка закусил - и вновь протянул руку за бутылкой. В бутылке плескалось тёмное непрозрачное термоядерное пойло под названием "креплёный портвейн".

– Ух ты! Разошёлся Барсук!...
– гудели однокурсники, - а ты... это... свою любимую женщину-то теперь нормально дотащишь?

– А то!
– небрежно отвечал Мишка, - чего ей, матрёшке плюшевой, сделается?
– и, действительно, гордо зашагал вперёд, неся факультетское знамя на вытянутых руках, ибо в этот момент настала очередь демонстрировать единство с партией студенческим колоннам, и была дана команда начинать движение.

По площади, на которой на трибуне выстроились партийно-номенклатурные "шишки", колонна во главе с Барсуковым прошла безо всяких приключений: традиционно поорали "ура-а-а!" в ответ на торжественно-бодрые вопли из репродуктора, свернули с площади на улицу имени лётчика-героя Валерия Чкалова, и... Я говорил, что в Мишкиной голове сорвался какой-то предохранительный рычажок - потому что, вместо того, чтобы присоединиться к старосте и комсоргу, которые стали собирать "наглядную агитацию" с тем, чтобы пойти и сдать её факультетской коменде, Мишка вдруг решил идти вместе со всеми в общагу.

Может быть, если бы комсорг или староста его окликнули, или если бы кто-нибудь спросил его, не хочет ли он пойти и сдать знамя, всё случилось бы по другому - но никто его не окликнул и ни о чём не спросил. И Мишка Барсуков отправился "праздновать" в компании однокурсников прямо со знаменем...

...Кто учился в высших учебных заведениях необъятной родины моей, тот должен иметь представление о том, что такое студенческая пьянка в общаге. Для тех же, кто был лишён данных впечатлений, могу пояснить лишь, что это - нечто, очень похожее на традиционные увеселения античных римлян: тут тебе - и вакханалия, и оргия, и гладиаторские бои, и выступления патрициев перед Сенатом. И всё это - в одном флаконе! И густо перемешано. Поэтому, нет ничего удивительного в том, что попойку в общаге Мишка запомнил плохо: помнил он, что сначала было весело, потом кто-то что-то сказал, а кто-то другой в ответ сказал ещё что-то, а первый сказавший обиделся; а потом, вроде бы, кто-то кого-то начал бить, и девчонки ещё кричали: " - Миша!!! Миша-а-а!!!" - и Миша кого-то лупил по голове... да-да, лупил по голове какой-то длинной и тяжёлой палкой - а на палке была какая-то тяжёлая тряпка цвета бордо... А потом он очутился на улице - а рядом с ним была какая-то красотка - явно, не с их курса - которая говорила: " - Ну Миша... Миш... ну, не надо... пойдём ко мне - я тебе компресс на глаз положу... у меня дома ещё бутылка вина есть... родители уехали..."

Что было потом, Мишка не помнил. Смутно, как в какой-то полудрёме, вспоминалось, что проснулся он в чужой постели, совсем-совсем голый; что будила его давешняя красавица, смотревшая на него испуганным и восхищённым взглядом; красавица говорила ему, что только что позвонили родители, что с минуты на минуту они приедут сюда, что надо скорее собираться и уходить... А ещё красавица называла Мишку "милым", и "солнцем своим", и ещё разными словами - и среди этих слов было, почему-то, слово "убивец" - а ещё, красавица говорила, что в следующие выходные родители уедут опять, что в институте она его обязательно найдёт, что всё было клёво, будет клёво... было... будет... клёво...

Всё это Мишка помнил очень плохо - более-менее ясные воспоминания начинались с того момента, когда он, кое как одевшись, выходил из чужой квартиры - а давешняя красавица совала ему в руки какую-то здоровенную палку, и торопливо повторяла: " - Знамя... знамя держи... ну - всё! целую! увидимся!" И вот теперь Мишка, мучаясь головной болью, брёл куда-то по утреннему холодку, не разбирая дороги, а в руках у него было - факультетское знамя.

Мало помалу, Мишка начал приходить в себя - и вдруг обнаружил, что находится он на Набережной, где-то между своим факультетом и гостиницей "Интурист". Нет, "Интурист" был, всё же, ближе...

Во рту пересохло, голова гудела, как церковный колокол, Мишку подташнивало, руки и ноги плохо слушались нашего знаменосца... И тут навстречу ему вышел человечек - маленький, узкоглазый, с фотоаппаратом на ремне, и - с бутылкой пива в руках! Вес мир в этот момент сузился для Мишки до размеров этой бутылки пива, он сделал шаг вперёд, вытянул руку - и, не дав даже опомниться маленькому узкоглазому человечку, властно вырвал у него из рук бутылку и осушил её в несколько глотков.

Маленький японец - а встреченный Барсуковым человечек был именно японцем - смотрел на Мишку своими глазами-щёлочками, и широко улыбался. И вдруг, продолжая улыбаться, произнёс на относительно неплохом русском:

– Похмелье болеете? Ещё пива? Хотите? Приглашаю гости!

...Через полчаса они сидели в "интуровском" баре, куда хлебосольный японец любезно пригласил Мишку. На столе стояли шеренги пивных банок - баночного пива Мишка прежде и не пил никогда!
– и бутылка "Столичной", а в углу возле столика скромно пристроилось знамя. Новый Мишкин знакомый оказался не простым японцем: сейчас он с упоением рассказывал Барсукову, как храбро летом 1945 года сражалась в степях Маньчжурии победоносная императорская Квантунская армия с армией совецкой - но была разгромлена; как героически валили сибирскую тайгу, а потом строили трамвайные пути в этом замечательном городе все те, кто имел несчастье попасть в совецкий плен; как нынче, через сорок лет после освобождения из лагеря и возвращения на родину, он, бывший солдат императорской армии, а ныне - владелец заводов-газет-пароходов - приехал в этот город уже не в качестве военнопленного, но как турист... А ещё японец рассказывал, что именно в Сибири он научился когда-то опохмеляться и пить с самого утра, что в Японии это практически немыслимо, а здесь - пожалуйста!... гуляй, душа!... А Мишка слушал - и с каждой минутой проникался к собеседнику всё большей и большей любовью.