Чтение онлайн

Рассказал мне дядя Гриша и о том, за что он получил свой знак изобретателя-рационализатора. Будучи совершенно дремучим в области механики, я ничего не запомнил и объяснить тоже ничего не смогу - но дело кончилось тем, что когда он пришёл к руководству какого-то заводика внедрять своё изобретение, то в ответ услышал: " - Вот вали в свой Израиль - и там командуй! А здесь мы как-нибудь сами, без жидовских советов, справимся!" Дядя Гриша сильно обиделся на такие слова, и врезал обидчику кулаком в челюсть. Челюсть сломалась в трёх местах, после чего обиженный дядя Гриша поехал на три года на стройки народного хозяйства в Тулунский район, а его изобретение, кажется, так и не было реализовано.

Освободившись, он устроился в мастерскую по ремонту пишущих машинок, где мы с ним и познакомились. Пишущие машинки были его страстью, он называл их "своими девочками" - и даже собрал небольшую коллекцию очень любопытных старинных экземпляров. Я однажды визитировал его, и увидел эту коллекцию: была у дяди Гриши и барабанная машинка - литеры были расположены не на рычагах, а на вращающемся барабане - и какая-то совсем крошечная немецкая машинка, и старинный "Ремингтон", и "Олимпия", и, конечно же, "Ундервудъ" - точь-в-точь такой же, как тот, что я нашёл в детстве. Видя, как я стою и облизываюсь, дядя Гриша сказал мне:

– Будешь хорошо себя вести - будет и тебе "Ундервудъ"! У меня, как раз, сейчас есть ещё один - закончу его ремонт, и тебе подгоню! За бутылку, а?
– и хитро подмигнул.

Увы, своё обещание дядя Гриша так и не смог выполнить. Как я узнал потом, он умер, возвращаясь домой на трамвае: остановилось сердце. Пассажиры ничего и не поняли: мало ли, что?
– сидит пьяный мужик, хрипит... Кому охота возиться с пьяным? До сих пор, иногда вспоминая этого одинокого, озлобленного на мiр человека, находившего единственную отдушину только в водке да в пишущих машинках, мне становится очень обидно за него. Почему он вдруг так разоткровенничался со мной? Не знаю даже... Может быть, ему просто хотелось выговориться, рассказать кому-то о себе - вот он и доверился вдруг мне?... Ещё раз говорю: не знаю - и не знаю даже ни его фамилии, ни места его погребения. Судьба его коллекции машинок мне тоже неизвестна.

...Моему другу, художнику и дизайнеру Юрке Гимову пару лет назад на день рождения подарили "Ундервудъ"; Юрка прикрутил к задним ножкам петельки, и повешал машинку на стену в мастерской. Через полгода у него на стене висел уже целый ряд чёрных, архаичных пишущих машинок - рядом с "Ундервудом" поселились "Москва", "Башкирия", ещё кто-то... Помню, когда на дне рождения кто-то из гостей внёс и протянул Юрке эту "оргтехнику", у меня внутри что-то ёкнуло: появилась зависть, появилось ощущение какой-то несправедливости. "Почему именно Юрке?
– подумал я, - ведь Юрка - не журналист; ведь это я здесь журналист, ведь это символ моей, а не его, профессии!" Сейчас я не завидую другу, потому, что знаю: будет когда-нибудь и у меня свой "Ундервудъ", найду я себе это чудо. А потом, может быть, и нарисую себе личный герб - и на гербе этом своё место займёт и изображение пишущей машинки - а как иначе-то? Символ профессии...

Ну ладно, достаточно на сегодня. Чувствую, что, если вовремя не остановиться, то на тему писачих машинок я могу разоряться ещё очень и очень долго - а я бы хотел услышать и ваши истории о машинках, дорогие друзья. Так что, давайте-ка, делитесь в комментариях своими пишуще-машинными историями. Жду.

На фото: Иркутск, февраль 1985 года. Мои одноклассники стоят в почётном карауле у главной городской газовой горелки - так называемого "вечного" огня (я в этом глумлении над мертвецами, слава Богу, участия не принимал).

Вот ведь, какая нумерология и магия чисел вытанцовывается: ровно двадцать семь лет назад, 25 февраля 1985 года, в Большом Кремлёвском Дворце Съездов в Москве начал свою работу Двадцать Седьмой Съезд КПСС, сыгравший всемiрно-историческую роль не только в жизни всего совецкого народа и остального прогрессивного человечества, но и одной, отдельно взятой иркутской среднеобразовательной школы номер N, в которой я в те годы учился. Да и как могло быть иначе?
– ведь среди делегатов очередного исторического съезда родной-любимой нашей партии, была и наша учительница - вернее, завучиха, Наталья Натановна Л.! Как же нам было от такого события-то в стороне остаться?...

Наталья Натановна, наверное, уже никогда не напишет и не опубликует своих воспоминаний об этом съезде. Впрочем, это не так страшно: тогда, в 1985-м году, она столь шедро делилась с нами, школьниками, своими воспоминаниями об этом Историческом Событии, что на небольшую тематическую зарисовку мне вполне сегодня хватит. Я ещё только хочу заметить, что именно тот, Двадцать Седьмой, и СЪЕЛ, наконец, эту самую КПСС - был последним в её истории съездом. Вот ведь, какая загогулина, панимаешшь...

О том, что на собрании коммунистов Кировского района города Иркутска было единогласно принято решение послать нашу Наталью Натановну по такому почётному адресу, мы, конечно же, узнали в школе, от наших учителей. Собственно, для меня в этом ничего особо удивительного или нового не было: дело в том, что моя родная тётка тогда тоже работала в системе этого самого народного образования, бессменно директорствовала в одной из иркутских школ - и от неё-то мы и узнали свежую сплетню: мол, ГУНО (Главное Управление Народного Образования - а не то, что вы подумали - Р. Д.) предложило именно кандидатуру Натальи Натановны, а обком это дело одобрил. Правда, тётушка особо попросила меня этой вестью ни с кем не делиться - мало ли что?
– но своему другу Бегемоту я, конечно же, шепнул на ушко. А он, видимо, ещё кому-то шепнул... Вот и получилось, что о радостном событии в жизни нашей завучихи ученики школы узнали раньше учителей. Думаю, не я один принёс в школу эту весть: Кировский район - это центр города, и номенклатурных детей на один квадратный метр площади в школах Центра всегда было больше, чем где бы то ни было.

Здесь надо несколько слов сказать и о самой завучихе, в жизни которой открывались шикарные карьерные перспективы, и о некоторых наших внутришкольных делах. Наталье Натановне в те годы было чуть за сорок, выглядела она прекрасно, успешно делала карьеру, и, к описываемому моменту, фактически уже "рулила" школой. Дело в том, что наш формальный директор, Николай Борисович Фукин, мало того, что одной ногой уже стоял на пенсии - так ведь, он ещё был совершенно глухой. Николай Борисович в школе исполнял даже не роль "аглицкой королевы" (которая, якобы, "царствует, но не правит"), но служил каким-то уж совершенно декоративным элементом. Доходило до того, что, когда срочно требовалось поставить директорскую подпись на какой-нибудь срочной справке, наши учителя сами ставили в графе его знаменитое "Фуу" с росчерком: им было гораздо проще пойти на такую безобидную подделку, чем идти к совершенно глухому директору и объяснять ему, зачем кому-то из учеников потребовалась справка с места учёбы... Было ясно: Николая Борисовича держат на директорской должности только до пенсии - и ждут-не дождутся, когда же он отметит своё шестидесятилетие, чтобы с почётом спровадить его на заслуженный отдых. Было ясно и то, кто станет преемницей Николая Борисовича на директорском посту - и это делегирование на партийный съезд было для Натальи Натановны ещё одной ступенькой её карьерной лестницы. Понимали это все: вообще, не нужно считать школьников столь наивными - они прекрасно видят отношения взрослых людей, и быстро соображают, что к чему...

...На перемене мы с Бегемотом стояли в школьном коридоре второго этажа возле кабинета истории. Над дверью кабинета, традиционно, висел портрет Генсека - и, традиционно же, портрет этот был заплёван нашими хулиганами из трубок жёванной бумагой. На нашей памяти, это был уже четвёртый портрет Генерального Секретаря: до ноября 1982 года здесь красовалось изображение Леонида Ильича Брежнева; затем короткое время на нас таращило свои белесые глаза страшилище по фамилии Андропов (его портрет был, кажется, единственным, в который хулиганы побаивались плевать из трубочки); весной 1984 года здесь повисло изображение КУЧера - а к описываемому времени над кабинетом истории занял своё место Горби с пятном на лысине. Хулиганы тут же это пятно, да и весь портрет, радостно заплевали.

Так вот, значит... Стоим мы с Бегемотом, никого не трогаем - и вдруг видим, как в нашу сторону по коридору маневрирует наш трудовик Юрий Иваныч - с огромной деревянной лестницей-стремянкой под мышкой (не представляю до сих пор, как он только волок её, тяжеленную такую, в одиночку?). Юрий Иваныч видит нас, и тут же орёт:

– Ну?! Чего уставились? Помогайте, давайте!...

Втроём дотаскиваем стремянку до дверей кабинета истории, и начинаем устанавливать её - прямо перед дверями. Юрий Иваныч поворачивается ко мне, и произносит: