Чтение онлайн

Естественно, из этой затеи у меня ничего не получилось: пишущие машинки чинить - это вам не... ну, не знаю, что - сами вставьте здесь какой-нибудь эпитет. Вскоре, "Ундервудъ" был увезён на дачу, и занял своё место в импровизированном "музее забытых вещей", который мы с мамой устроили прямо на улице, возле глухой восточной стены веранды. Здесь мы поставили старенькую печку-"буржуйку", на стену присобачили деревянное колесо от телеги, рядом с которым разместились два железнодорожных керосиновых фонаря и коровье ботало; внизу, под этой инсталляцией, на чурбачках и на старой скамейке встали в ряд несколько чугунных утюгов, распаянный самовар, который я подобрал в лесу - и здесь же мы разместили мою писачую машинку. Со временем, к ней добавились ещё две - не такие старинные, как "Ундервудъ", но не менее ржавые и фактурные.

...Школьное детство навсегда оставалось позади - а вместе с ним уходила в прошлое совецкая власть и совецкий маразм. Пишущие машинки появились в комиссионках и в пунктах проката - и вот туда-то я и отправился выбирать себе орудие производства. Комиссионки я отмёл сразу же: там на прилавке стояли такие рыдваны, что не имело никакого смысла даже и подходить к ним: старые конторские динозавры с разбитыми корзинами и повизгивающими каретками, они были хороши, разве что, для антуража - но никак не для работы. Мой дедушка, как всегда, решил принять живейшее участие в судьбе начинающего журналиста (то есть, меня), и принялся названивать в свой главк, в машбюро, чтобы подыскать для меня какую-то списанную машинку. Но я уже догадывался, что и там меня ничем не обрадуют (впоследствии, именно так и оказалось) - и рванул по пунктам проката.

На переулке со смешным названием - "им. 8 марта" - в маленькой конторе по прокату бытовой техники, разместившемся на первом этаже облезшей хрущёвки, я нашёл свою "Виталину" - миниатюрную югославку в абрикосовом корпусе, с аккуратными беленькими клавишами и в таком же белом футлярчике. Этот пункт проката уже давным-давно упразднён, и после него в этом закутке на переулке имени 8 марта размещался секс-шоп, а сейчас размещается издательская конторка моего друга Бобрунова - а красавица Виталина так и осталась с тех пор жить у меня.

Боже, сколько же всякой ерунды было на ней отпечатано, сколько бумаги было изведено впустую!... А, с другой стороны, именно на ней, на этой пишущей машинке, я набил самые лучшие свои тексты, которыми горжусь до сих пор. Сколько всего пережили мы вдвоём - знаем только я и Виталина!... Теперь, после появления компьютера, она поселилась у меня на антресолях - но я планирую, после ремонта, выставить её на полку книжного стеллажа: Виталинка заслужила более почётного места, нежели тёмный угол в шкафу под потолком.

Я исправно платил за неё целых шесть лет - с восемьдесят девятого по девяносто шестой год, пока однажды мне не позвонили на работу из пункта проката, и не предложили зайти к ним. Я зашёл.

– Вот мы всё время смотрим Ваши передачи по телевизору, - сказала мне пожилая сотрудница пункта проката, - и не можем понять: почему Вы до сих пор платите нам за машинку, почему давно уже не купили себе машинку в магазине?

Вопрос этот, конечно же, меня покоробил, но я ничего не стал говорить этой тётке. В конце концов, люди, всю жизнь прожившие при совецкой власти, задают бестактные вопросы вовсе не со зла - просто, им кажется вполне естественно, например, поинтересоваться тем, сколько ты получаешь денег, сколько тратишь на еду и прочую коммуналку, и куда деваешь остальные свои деньги? Хамство, конечно же - но хамство не со злости, а от глупости. Как говорится, "ничего личного".

– Я ведь, почему спрашиваю, - продолжала эта тётка, - наш пункт проката закрывается. Так вот, мы хотели бы предложить Вам выкупить у нас машинку по остаточной стоимости. Вам это обойдётся в 456 рублей... Согласны?

Конечно же, я согласился - и тут же расписался в какой-то ведомости, и отдал деньги. Признаться, я настолько привык к Виталине, что мне даже в голову не приходило, что у меня может быть другая машинка: наличие Виталины я воспринимал уже, как данность, а необходимость каждый месяц платить за её прокат - как неизбежное зло. И я выкупил её за 456 рублей - в день на пачку сигарет я тратил тогда чуть больше, ровно пятисотку...

...Надо сказать, что, время от времени, у нас с Виталиной случались поломки: особенно часто отпаивались и слетали со своих рычажков литеры. И тогда я брал Виталину на руки, закрывал её в футлярчик, и нёс на лечение - мастерская по ремонту располагалась в двух шагах от нас, в старом деревянном доме, на улице Грязнова. Мастером, который каждый раз "вставлял зубки" моей Виталинке, был очень колоритный персонаж: старый, совершенно испитый еврей с каким-то огромным и совершенно бесформенным носом; всё лицо мастера было покрыто этой ужасной, страшной "сосудистой сеточкой" выступивших красных капиляров. Но дело своё мастер знал - и неспроста, наверное, лацкан его неизменного клетчатого пиджака украшал тяжёлый винтовой значок "Заслуженный изобретатель-рационализатор РСФСР".

– Опять растрахал свою бабёнку?! Опять всю ***** ей разворочал?!
– орал он мне, едва я переступал порог его мастерской, - ну, давай её сюда! Дядя Гриша посмотрит девочку, зашьёт её...
– и, вооружившись зачем-то лупой - точь-в-точь такой же, как у часовщиков, он начинал осмотр машинки. Осмотр продолжался минут пять-десять - а затем мастер, не глядя на меня, лишь бросал мне: " - Через пару часов!..." - и я шёл домой.

Через пару часов машинка была отремонтирована и пахла свежей смазкой - а я получал бесплатно дополнительную порцию инструкций по уходу за машинкой, щедро перемежаемую совершенно пошлыми и даже хамскими гинекологическими аналогиями. Потом, в конце девяностых, мастерскую по ремонту пишущих машинок закрыли, а деревянный дом, где она располагалась, снесли - сейчас на его месте стоит какой-то элитный особнячок, окружённый кованой оградой.

Мастера дядю Гришу я встретил на улице только через год - встретил совершенно случайно, и был очень рад этой встрече. Дело в том, что у машинки в очередной раз отпаялась от рычажка литера - это была буква "И" - и я уже измучился, вставляя при печатании, вместо "И" букву "П", и подрисовывая потом косые перекладинки в этой "П" по всему тексту.

– Очень хорошо!
– заорал дядя Гриша, - совсем затрахал девочку - а без дяди Гриши и вовсе её укатаешь! Диктуй свой адрес - вечером зайду, посмотрю... И он пришёл вечером - уже слегка "тёпленький" - и важно расположился за моим письменным столом, разложив на нём принесённые инструменты. Через час машинка была починена, а когда я заикнулся об оплате, дядя Гриша изрёк:

– Нах*й деньги - денег у старого жида и без тебя хватает! Лучше выпей со мной, - и достал из своего портфеля початую поллитровку.

Я выпил с дядей Гришей - и потом ещё не раз пил с ним, когда с Виталиной приключались мелкие неприятности, и я вызванивал его по телефону. Постепенно, за этими посиделками, он рассказал мне всю свою биографию. Он появился на свет в немецком концентрационном лагере, в котором, среди прочих евреев, содержались его родители. Только чудом они оказались не уничтожены: просто, в 1945 году совецкая армия продвигалась настолько быстро, что узников просто не успели ликвидировать. Я не помню названия этого лагеря, увы.

Дядя Гриша рассказывал и про свою жену, которая скончалась лет за десять до того от сердечного приступа - жена его была акушером-гинекологом, и мне стало понятно, откуда у дяди Гриши все эти натуралистические генитальные аналогии. Его дети ещё в самом конце восьмидесятых уехали в Израиль, и звали его - но он отказывался:

– Чего я в этом Жидостане забыл!?
– кричал он, - одни жиды вокруг! Здесь я - Человек, Мастер - а там?... А деткам моим там нужен не я, а моя пенсия узника фашизма - вот и всё!