Чтение онлайн

В Симферополь Оксана попала только к вечеру следующего дня (во вторник). Когда ее маленький сын открыл ей дверь, он сказал: «Ой, мама! А бабушка сказала, что ты умерла!»

За несколько следующих недель ее жизнь круто изменилась. Она «отпустила себя», и результаты оказались прекрасными. Буквально через неделю она прислала нам письмо с описанием, как она пережила «чакровое дыхание наоборот», «по нисходящей». В такую красивую схему она все это построила, конечно, только на следующий день. А в тот день произошло вот что: с утра она постриглась (типа верхняя чакра); потом купила очки (голова, «третий глаз»); потом поехала в парк дышать свежим воздухом (горло); потом подруга подарила ей кофточку (сердце); они поехали в клуб, где вначале вкусно наелись (живот), а потом познакомились с парнями, и вечер закончился отличным сексом (чакра нижняя и предпоследняя); после чего, возвращаясь домой, она почувствовала, как жизнь хороша, и как ей хочется жить (вот это уже чакра первая, основная).

Наверное, через месяц Оксана познакомилась и стала встречаться с человеком, с которым счастливо живет и сейчас. Вместе они родили ребенка. С этим рассказом ее мужа связывают пара-тройка моментов: он участвовал в моей предыдущей мистерии; он начал звонить ей, чтобы познакомиться, в аккурат когда она уехала в Ворон (и звонил каждый день, пока она была там); и еще – что выяснилось вообще гораздо позже – за три года до этого он дрался с тем самым парнем, с которым наша героиня обнималась на мистерии, и дрались они настолько серьезно, что на лице у ее мужа так и остались шрамы от ножа, видные по сей день.

Мистерии – трудное дело. Структурированные группы по сравнению с ними – детский сад. Как хорошо написала участница нескольких мистерий Лена Прудиус, «…конечно, такой стиль работы не предназначен для беспомощной жертвы обстоятельств… Мистерия – это, выражаясь языком туристов, не «единичка» или «двойка» по хорошо утоптанной местности, а, скорее, высококатегорийный поход типа «пятерки» или даже экспедиция в практически неисследованные районы своей души». Мой опыт прошедших лет мне кажется ценным для собратьев и последователей, тех, кто – всё равно ведь бредут и будут дальше брести – по тем же дорогам налаживания контактов с божествами.

Вот поэтому я вставляю сейчас сюда главу о том, на что обязательно стоит обратить внимание чисто практически. Или о том, что для меня, как для практика, составляет необходимую ткань процесса (не столь необходимую, как то, что описывалось в третьей главе об «атрибутике», но все же).

Красота окутывает мой взгляд. Выбраться из нее невозможно. Вот дверь, она прекрасна. Она состоит из разных плоскостей; в одних она тяжела и неприступна, это камень, непроглядное вещество; в других (в двух других) – она легка почти как ресница. Она распахивается и легонько приплясывает. За ней идет деревянная стена – о, эти узоры, взявшиеся ниоткуда!

Каждая точка сияет красотой.

Посреди десяти тысяч точек я уже не глаза и внимательный механизм, а пленник, пронзенный десятью тысяч стрел, которому стрелы заменили тело.

Зверь, узнающий во мне красоту, урчит и облизывается. Он поймал хорошую добычу; он славно пирует. На стене картинка, на ней солнечные блики – как горсть орехов, брошенных на торт без счета.

Пение, пение, бесконечная осанна, мир создан на славу…

И пока не проснется другой зверь посреди меня, взгляду не выбраться из красоты, как солнечным бликам – из лучей, танцующих по земле.

Этим слегка поэтическим текстом автор хотел сказать… Ничего особенно он не хотел сказать. Просто раз уж написал, жалко выкинуть.

Еще у древних греков мир был ощутимо разделен на «город» и «дикую природу». Точно так же делят мир индейцы и папуасы. Есть «обитаемое место», обнесенное если не каменной стеной, то протоптанной тропинкой, – и есть «чаща», «поле», все те бесконечные для изначального человека места, где царит природа, а человеческие законы действуют слабо и только совсем близко к человеческому телу.

Это одни из базовых символических пространств: «город» и «природа», которые «задают сцену» законам и сюжетике.

Так вот: мистерия происходит на природе.

В самом простом смысле это означает то, что делать ее гораздо лучше подальше от цивилизованных мест, чем я обычно и занимаюсь. Когда я говорю «на природе», я не имею в виду особые туристские красоты. Я имею в виду тот мир, который создал Бог: каменистые пустыни, леса, реки всякие и т.п. Которых на свете становится быстро все меньше и меньше. Но на мое поколение еще достаточно.

«Возвращение к природе» – тема как бы очень простая, да вот и достаточно сложная. «Эдак простой турпоход, по-твоему, – мистерия», – мне не раз писали и говорили. «Простой турпоход» совсем не прост и совсем не так уж часто происходит. «Возвращение к природе» – это убирание границ между «диким миром» и собой, и когда человек приезжает в самое сердце гор на джипе, жжет в мангале угли из супермаркета и так далее (образный ряд слишком понятен), он отделен от «природы» примерно так же, как в сердцевине города.

Это и древние греки понимали.

Нужно лечь пузом в траву и долго-долго смотреть на муравья… Нужно, чтоб не работал мобильник. Очень полезно подрожать от холода и ветра. Услышать близко вой койота – отдельная удача.

Я очень горжусь теми самыми простыми случаями на своих группах, когда люди разговаривали с травой (не в виде упражнения, хотя такие задания я тоже иногда давал), влюблялись в шалфей, братались с ящерицами. Я на «обратной связи» слышать об этом ничего особенно не хочу – потому что тут рассказывать не о чем. Природа в основном невербальна, и кто про нее много болтает – тот почти наверняка «фрайерок» «не в теме».

«Возвращение к природе» указывает на ту сказку, что мы из природы «вышли», и она – наше родимое, изначальное, первичное. Это верно в разных смыслах, в том числе в отношении нашей собственной природы. Есть одна фраза, которую я много раз повторял: «Природа внешняя и природа внутренняя – одно и то же». Потому когда человек открывается в одну сторону, происходит открытие и в «другую». Как говорится в анекдоте, «чисто аутоматически».

Собственная же природа – это что угодно, что существует в человеке само по себе, без воспитания, давления и принуждения. Пожрать, поспать, ковыряться в носу, разглядывать лица и гениталии и так далее. Базовые инстинкты, любые эмоции- в их стихию мы «возвращаемся». Кто-то идет туда как хитрый аквалангист, надеясь выудить что-то ценное для стола и прочего «эго». А кто-то возвращается туда как домой, расслабленно опускается на пол и счастлив просто так, как в доме, где его любили и продолжают любить, несмотря на все его «выходы» и «выходки».

Моя подруга рассказывала, как на следующий день после грибного трипа впервые (в двадцать с чем-то лет) увидела, что на всех деревьях все листья разные, и несколько дней ходила, ошарашенная, и все смотрела на деревья, сколько на них листьев (оказывается, ужасно много!) и какие они все разные и безумно красивые. Когда она рассказала мне об этом, она грустно добавила: «Какие мы тупые! Нам действительно надо есть грибы, раз мы таких простых вещей не видим».

Я два раза за прошлые годы проводил «Первобытные мистерии». Мы просто выходили в Крымские горы с минимумом вещей и жили там «первобытной жизнью». Разговаривать почти весь день было запрещено – ну, то есть звуки, возгласы, мычание – ОК, а словами – только по полчаса утром и вечером у костра. Никаких задач не стояло перед нами – ну разве что найти приличное место для ночевки, поесть что-нибудь повкуснее из одного котелка самодельными ложками и чашками (в дело шла обожженная в костре глина или грибы-трутовики с выпотрошенной сердцевиной; ну, и конечно, палочки). Мы кочевали с места на место подобно стаду обезьян. Много лежали. Много смеялись. Делали что хотели – большая часть «упражнений» состояла в выполнении желаний, медитациях и играх. Ничего особенного не произошло ни на той группе, ни на той. На первой даже когда мы съели грибы, мы все заснули и спокойно проспали всю ночь – уникальный эффект на моей памяти.