Чтение онлайн

После освобождения прессы, литературы и искусства от обязательного контроля уже, видимо, нельзя связывать с политическим периодом какой-то определенный стиль. В перестроечные годы доминирует критика прошлого при несколько наивных ожиданиях от настоящего. Позже предметом критики с разных направлений становится «все» – при все более благостных оценках старой, дореволюционной и допетровской России.

Символические «метки» правления Б. Ельцина – сочетание признаков демократии и державности, популистских обещаний и военнополитических авантюр (Чечня). Официальная символика (орлы, дворцы, церемониалы, церковные благословения и пр.) – скорее псевдомонархическая, чем демократическая. Лозунги «обновления социализма» отвергнуты, вместо них – объявленный официально поиск «национальной идеи», который ничего не дал. Массовый же поиск (данные ряда опросов общественного мнения) постоянно выдвигал на первые места «законность и порядок» (реальный акцент, конечно, на первом слове) и «стабильность».

Новый политический период, начатый в конце 1999 года и все еще не определившийся до конца, ищет уже не национальную идею, а государственные символы (что само по себе является символом державности). Наиболее шумной и поучительной оказалась, понятно, борьба вокруг музыки государственного гимна, точнее, вокруг предложения принять в таком качестве музыку А. Александрова, известную еще по «гимну партии большевиков» (1939) и гимну Советского Союза (1943; после 1956 года он исполнялся без слов, с 1977-го – с новыми словами), а позднее служившую мелодией гимна народно-патриотических сил, а также гимна российско-белорусского союза. Именно этот «ретроспективный» исторический контекст бравурной музыки сделал ее предметом острой критики со стороны демократов, видных интеллигентов и др. [37] , которые восприняли возвращение старого гимна как символический шаг к реабилитации тоталитарного режима. Драматические коллизии завершились полным – и весьма поучительным – поражением противников старо-новой мелодии, а точнее – поражением всей интеллигентской демократии в борьбе с властью предержащей. Авторитет президента, циничный нажим аппаратных «технологов», покорность парламента и массовая апатия (плюс восторженная поддержка реставраторов старого порядка) сделали свое дело. Тем самым был отработан механизм для следующего символически значимого шага – разгрома НТВ и ряда прочих непослушных СМИ. Действие разворачивалось примерно по тому же сценарию, правда, с помощью судебных механизмов, при неудачных попытках сопротивления со стороны тех же сил и при таком же всеобщем безразличии.

В годы президентства Б. Ельцина символической (квазиидеологической) осью режима было искусственно, иногда даже провокационно раздутое противостояние власти (и поддерживавших ее демократов) и компартии. Прежде всего, это был не конфликт идеологий или политических линий, а оппозиция символов прошлого и настоящего. Особую роль внутри этого символического конфликта играл незатухающий скандал вокруг мавзолея Ленина (в какой-то момент чуть не ставший предлогом для развязывания гражданской войны).

Хаотическим годам перемен новое правление (В. Путина) прежде всего попыталось (или было вынуждено) противопоставить лозунги «порядка», а тем самым – новую символическую ось «порядок – хаос». Символ привился, хотя порядка прибавилось немного. В последнее время на первый план как будто выдвинулась другая ось, «Россия – мир», по существу – вопрос о перспективе страны. Если противостояние «власть – компартия» означало соотнесение символов настоящего и прошлого, то ось «Россия – мир» символизирует соотнесение настоящего с вариантами будущего. Волею обстоятельств, особенно после сентября 2001 года, власть (президент) оказалась перед необходимостью декларировать выбор «западного» варианта будущего и перехода от конфронтации с США к новому союзу. Это далеко не поворот, пока – только символ, который может стать знаком длительного и трудного поворота, но и может остаться лишь вынужденной декларацией.

Проблема «устройства» человека в изменившихся социальных условиях неоднократно изучалась и обсуждалась [38] .

Начиная с мая 2001 года в программу социально-экономического мониторинга ВЦИОМа включается вопрос, как люди представляют себе собственное положение в современной ситуации – в какой мере они считают себя приспособленными или не приспособленными к произошедшим переменам, с какими вариантами адаптации (активными и пассивными) они соотносят собственное поведение в наличных условиях. До конца 2001 года было проведено пять таких замеров (включая дополнительный опрос, проведенный в октябре), которые позволяют сделать некоторые выводы и предположения о значении полученных данных и самого предложенного методологического инструмента.

Таблица 1.

«Какое из следующих высказываний точнее всего описывает Ваше отношение к нынешней жизни?»

(2001, N = 2400 человек, % от числа опрошенных)

Первый, наиболее очевидный вывод – устойчивая повторяемость распределения опрошенных по выделенным исследователями группам (типам поведения). Респонденты достаточно четко определяют свою принадлежность к ним, и это позволяет рассматривать результаты отдельных исследований как представительные для всего ряда, а также использовать при анализе объединенный массив данных.

Прежде всего стоит обратить внимание на количественные параметры выделенных групп. Большинство опрошенных (около 55 %) относит себя к примерно равным по численности группам II и III, т. е. к тем, кто «свыкся» с понижением уровня жизни или «вынужден вертеться». Около 30 % – к двум «крайним» группам (I и V – «не могут приспособиться» или «живут как раньше»), которые также количественно почти равны. Наименьшая группа (IV), 7–8%, – умеет «использовать новые возможности», приблизительно такова же доля отказывающихся отвечать.

Эта типология поведенческих групп несколько отличается от сходной типологии, использовавшейся ВЦИОМом ранее в рамках программы «Советский человек».

Таблица 2.

«В сложное, переходное время люди по-разному устраивают свою жизнь. А что Вы сами делаете в этом отношении?»

(1994, N = 2900 человек, 1999, N=2000 человек, % от числа опрошенных)

Изменение набора вариантов ответа делает невозможным строгое сравнение типологических групп в разные годы. По всей видимости, остаются почти неизменными рамки групп В («удалось добиться большего…»), Г («живу как раньше…»), а также доля затруднившихся ответить. Можно предположить, что ко вновь выделенной группе II (привыкли «ограничивать себя») отнесла себя значительная часть тех, кто в 1994 годУ идентифицировал бы себя с группами А или Б.

Но введение новой позиции позволило различать более пассивные и более активные типы «понижающей» адаптации (соответственно группы II и III).

Чтобы представить реальный «вес» этих групп в современном обществе, обратимся к соответствующим данным.

Таблица 3.

Варианты адаптивного поведения в различных социальных группах

(Ноябрь 2001 года, N = 2400 человек, % от числа опрошенных, по столбцу)

Распределение позиций, представленное в таблице, вряд ли нуждается в обстоятельных комментариях. Самые молодые часто не видят перемен просто потому, что им не с чем сравнивать свое положение, да и их самостоятельная жизнь едва начинается. В 20–30 лет большинство относит себя к группам II, III и V, после 50 – к группам II и III, после 60 – к группам I и II. Для имеющих высшее и среднее образование самая характерная группа – группа III («вертеться»), для низкообразованных – группа II («свыклись»). Дезадаптированных (группа I) больше всего в селах, больших и средних городах, среди пенсионеров и безработных. Смирившихся с ограничениями собственных запросов – среди пожилых, пенсионеров, сельских жителей. К малочисленной «преуспевающей» группе IV чаще всего относят себя руководители, специалисты, высокообразованные, учащиеся. Примечательно, что в нее попадает относительно большая (10 %) доля населения крупных и средних, но не столичных городов (видимо, действуют разные критерии самоотождествления с такими типологическими группами). Рассмотрим социально-демографические характеристики (социальный потенциал) выделенных групп.

Таблица 4.

Социальный потенциал различных «адаптационных» групп

(Ноябрь 2001 года, N = 2400 человек, % от числа опрошенных, по столбцу)

Как видим, группа I (наименее адаптированные) – самая старшая по возрасту (более половины – старше 60 лет, средний возраст – 56 лет), в ней менее всего лиц с высшим образованием (6 %) и почти две трети – с образованием ниже среднего. Здесь же наименьшая доля столичных жителей.

Группа II (пассивная адаптация, «свыклись») немногим «моложе» – 42 % старше 60 лет при среднем возрасте 52 года, в ней самая высокая доля женщин, заметно больше высокообразованных, чем в предыдущей группе, а распределение по типам поселений почти соответствует среднему по всему населению (но доля столичных жителей меньше средней).

Группа III (более активная адаптация, «приходится вертеться») заметно моложе: средний возраст – 39 лет, более половины – от 30 до 50 лет, только 6 % – старше 60. Здесь большинство составляют мужчины. Значительно выше и образовательный потенциал – доля высокообразованных на среднем уровне, доля среднеобразованных – наибольшая, низкообразованных – меньше, чем в любой другой группе.

Группа IV (удается «добиться большего») – самая молодая, большинство – до 30 лет при среднем возрасте 31 год, самая «мужская» (550 %) и самая высокообразованная (более трети). В плане расселения здесь есть примечательная особенность – повышенное представительство больших и средних городов и самая малая доля сельского населения. Напомним, что за весь период наблюдений эта группа остается самой малочисленной: скорее всего, она является не авангардной, не «всеобщим образцом», а специфически возрастной; это позиция, которую проходит в молодые годы определенная часть населения.

По сути дела, типологический ряд от группы I к группе IV подобен шкале состояний с повышающимся социальным потенциалом.

Группа V такую шкалу явно нарушает (но если поменять местами группы IV и V, шкала сохраняется). Средний возраст здесь – 35 лет, но преобладают женщины, доля высокообразованных уступает лишь группе IV. По социальному потенциалу эта группа также отстает только от «преуспевшей» группы IV.

Категория затруднившихся ответить по потенциалу близка к средним показателям. В дальнейшем она не рассматривается.

Таблица 5.

Социальный статус различных «адаптационных» групп

(Ноябрь 2001 года, N = 2400 человек, % от числа опрошенных, по столбцу)

Картина распределения статусных позиций показывает, что в группе I относительно чаще относят себя к «низшему» социальному слою и к низшей ступени социальной лестницы.

В группе II (пассивная адаптация) почти четверть опрошенных относит себя к «средней» части среднего слоя и более высоким слоям; несколько выше показатель статуса.

В группе III (более активная адаптация, «приходится вертеться») почти треть идентифицируется с «вышесредними» социальными слоями.

В группе IV («преуспевшие») наивысшие показатели статусных самооценок и самоидентификации.

Показатели группы V («без изменений») несколько ниже. Заметим, что регулярно используемые в программе социально-экономического мониторинга индикаторы субъективного социального статуса довольно четко и наглядно демонстрируют шкалу характеристик выделенных групп. При этом очевидно, что во всех выделенных поведенческих группах большинство размещает себя на средних ступенях статусной иерархии.

Обратимся к показателям, характеризующим уровень доходов и потребления в различных поведенческих группах.

Таблица 6.

Доходы «реальные» и «воображаемые»

(Ноябрь 2001 года, N = 2400 человек, по столбцу)

Может показаться странным, что разница в семейных и душевых доходах даже между «крайними» по шкале группами не столь велика – самая «богатая» группа IV по доходу на человека менее чем в два раза, богаче самой бедной группы I. Примерно таково же и соотношение «воображаемых» доходов (представлений о «нормальном» доходе и т. д.; исключение составляют несколько фантастические представления об уровне богатства). Объясняется это, видимо, тем, что в обобщенных показателях по каждой из выделенных групп усредняются, сглаживаются данные о дифференциации доходов респондентов. Как обычно, в репрезентативных массовых опросах за пределами видимости остаются крайние позиции – самые бедные и самые богатые. Поэтому во всех представленных группах уровни семейных и душевых доходов невысоки (35–60 долларов на человека в месяц по нынешнему курсу). Отметим, что «семейная нагрузка» в наиболее бедных группах (I и II) относительно меньше, чем в более активных (III V). Дифференциация связана не столько с «нагрузкой», сколько с трудовым потенциалом (числом работников, квалификацией).