Чтение онлайн

— Хорошо, — говорю.

— Хорошо?

— Давай попробуем.

Несколько секунд он не двигается, не дышит, будто боится, что ослышался. Потом выдыхает и прижимается лбом к моему лбу, и его руки соскальзывают с моего лица на плечи, и он притягивает меня к себе и обнимает.

— Спасибо, — выдыхает в мои волосы.

— Пока не за что, — бормочу ему в плечо. — Мы еще даже не начали.

— Начали, — говорит. — Уже начали.

Мы сидим так, обнявшись на полу, у окна, утреннее солнце ползет по паркету, добираясь до наших босых ног, и я чувствую его губы на моем виске, его дыхание в моих волосах, тепло его тела вдоль всего моего тела, и мне хорошо.

А потом он говорит то, о чем мы оба думаем:

— Маша.

Одно слово. Холодок проходит по моему позвоночнику.

— Да, — отстраняюсь, смотрю на него. — Маша…

Мы оба знаем. Маша очень хорошо ко мне относится. Маша просила как подарок на день рождения возможность со мной общаться. Маша засыпает лучше, если я рядом…

Но одно дело, когда ребенок фантазирует о том, как было бы здорово, если бы папа и Женя были вместе. И совсем другое, когда это перестает быть фантазией и становится реальностью, в которой нужно жить каждый день. Когда чужая женщина действительно занимает место рядом с ее папой, место, которое когда-то принадлежало маме. Когда абстрактное «было бы здорово» превращается в конкретные завтраки, и прикосновения, и закрытые двери спальни, и перестроенный быт…

Дети чувствуют иначе, чем говорят. Маша может хотеть этого в теории и не выдержать на практике.

— Я не знаю, как ей сказать, — Влад проводит ладонью по лицу. — Я никогда не приводил домой женщин после Кати. Она не знает, как это… Для нее Женя — это Женя, няня, подруга, близкий человек… Но Женя — папина девушка...

— Звучит странно, — говорю тихо.

— Звучит страшно, — поправляет он. — Если она не примет... Женя, если она не примет — это будет катастрофа. Для нее, для тебя, и… для нас.

— Может, не стоит торопиться, — предлагаю. — Не говорить сразу. Пожить так некоторое время, дать ей привыкнуть к тому, что мы больше времени проводим вместе, а потом…

— Ты права, — кивает.

Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я читаю то же, что чувствую сама — облегчение от принятого решения и тревогу от всего, что за ним стоит. Он наклоняется и целует меня, коротко, мягко, в уголок губ.

— Нам нужно привести себя в порядок, — говорю, потому что солнце уже высоко и Маша может проснуться в любую минуту. — Если она увидит нас вот так, на полу…

— Будет допрос с пристрастием, — он усмехается и встает, протягивая мне руку.

Я хватаюсь за нее, и он поднимает меня одним движением, и по инерции я оказываюсь слишком близко, прижавшись к его груди, и его рука автоматически ложится мне на поясницу, и мы замираем так на секунду, и я чувствую, как его большой палец рисует маленький круг на моей спине поверх футболки, и от этого жеста хочется закрыть глаза и никуда не двигаться.

— Иди, — шепчет. — Пока я еще помню, что мы решили не торопиться…

Улыбаюсь и отступаю, и его пальцы соскальзывают с моей спины, и мне мгновенно становится холодно там, где только что было его прикосновение.

Иду в гостевую, переодеваюсь, потом умываюсь, пытаюсь привести в порядок волосы. Из зеркала на меня смотрит женщина с припухшими от поцелуев губами, красными от бессонницы глазами и выражением лица, которое невозможно скрыть никаким макияжем. Я выгляжу счастливой. И это видно за километр.

Нужно взять себя в руки. Хотя бы попытаться.

Волосы собираю в хвост, потому что о вчерашних локонах не может быть и речи. Щиплю себя за щеки вместо румян и выхожу из комнаты.

На кухне уже пахнет кофе и чем-то сладким. Влад стоит у плиты, и на нем свежая футболка и те же домашние штаны, волосы влажные от душа, который он, видимо, принял за те десять минут, что я приводила себя в порядок. На сковороде шипят блинчики.

— Ты готовишь? — спрашиваю, и он оборачивается, и его теплый взгляд заставляет сердце на секунду замереть.

— Я умею ровно три блюда. Блинчики — одно из них.

— А два других?

— Яичница и бутерброды. Но бутерброды — спорная кандидатура.

Сажусь за стол, обхватываю ладонями кружку кофе, которую он ставит передо мной, и смотрю, как он переворачивает блинчик, и мне кажется, что это самое обычное утро нашей общей жизни.

Потому что вот-вот проснется Маша, и нам придется надеть маски, и снова стать «Владом Андреевичем» и «Женей-няней», и делать вид, что ничего не изменилось. И я не знаю, смогу ли.

— Доброе утро!

Маша появляется в дверях кухни — растрепанная, в пижаме с единорогами, со следами подушки на щеке и медведем подмышкой. Она трет глаза кулаком, зевает, ее взгляд скользит от Влада к плите, от плиты к столу, от стола ко мне.

Ко мне.

Она моргает. Убирает руку от глаз. Моргает снова.

— Женя?

— Доброе утро, солнце.

— Ты... ты здесь? Ты ночевала здесь?

— Было поздно, и снег пошел, папа предложил остаться, — говорю. Голос звучит нормально, ровно, и я горжусь собой, потому что внутри все совсем не ровно.

— Дороги были скользкие, — добавляет Влад, не оборачиваясь от плиты, и я благодарна ему за эту подстраховку, хотя в его голосе слышна та же натянутая нейтральность, что и в моем.

Маша стоит и смотрит на нас. Несколько секунд, которые тянутся мучительно долго. А потом ее лицо озаряется, и она бросается ко мне и обнимает, запрыгивая почти на колени.

— Класс! Значит, ты завтракаешь с нами?! Папа, ты блинчики делаешь?! С шоколадом?! Женя, ты любишь блинчики с шоколадом? Я люблю с шоколадом и со сгущенкой, но папа говорит, что сгущенка с шоколадом — это перебор, а я говорю, что это идеально!

Я обнимаю ее, утыкаясь носом в ее макушку, и запах детского шампуня, и ее теплое тельце на моих коленях, и ее бесконечная болтовня — все это обрушивается на меня с такой силой, что я снова чувствую, как щиплет глаза.

Завтракаем втроем. Блинчики у Влада получаются неровные, с кружевными краями и коричневыми пятнышками, далекие от совершенства, но Маша поглощает их с таким энтузиазмом, что через пятнадцать минут тарелка пуста. Я ем медленнее, потому что каждые несколько секунд ловлю на себе его взгляд — быстрый, почти неуловимый, который он тут же отводит, если Маша поворачивается в его сторону.

И я отвожу тоже. Мы играем в эту игру вдвоем — посмотреть, отвести, снова посмотреть, снова отвести, — и каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, у меня внутри что-то сжимается и тут же расправляется, как пружина.