Чтение онлайн

— Я сама, — отмахивается она, но берет салфетку и вытирает кое-как, размазывая шоколад по щеке.

Я тянусь снова, и в этот момент Влад тоже тянется — дать ей другую салфетку — и наши руки сталкиваются над столом. Мы оба отдергиваем руки, и оба смотрим в разные стороны, это так неловко и так очевидно, что повисает пауза.

Маша вытирает щеку. Кладет салфетку. Смотрит на Влада. Потом на меня. Потом снова на Влада.

И вздыхает.

Так по-взрослому вздыхает, с таким терпеливым усталым выражением на лице, что у меня на секунду останавливается сердце.

— Ладно, — говорит она, складывая руки на столе. — Я все поняла.

Внутри у меня все обрывается. Смотрю на Влада, он смотрит на меня, и в его глазах — тот же ужас, который я чувствую.

— Что ты поняла, малыш? — спрашивает он, голос звучит нормально, может быть, чуть напряженнее обычного.

— Все, — повторяет Маша и берет вилку, накручивая пасту. — Я не маленькая, пап.

— Маша, о чем ты…

— О вас, — она поднимает глаза и переводит взгляд с него на меня и обратно. — Вы весь день друг от друга отскакиваете. Как мячики. Я подхожу, вы в разные стороны. Я отхожу, вы опять рядом. Думаете, я не вижу?

Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что не могу. Горло сжалось, и ладони вспотели, и мне хочется спрятаться под этот деревянный стол и остаться там навсегда.

— И утром, — продолжает Маша невозмутимо, накручивая пасту с видом человека, который ведет светскую беседу. — Женя была в твоей футболке, пап…

Влад откидывается на спинку стула и закрывает глаза на секунду. Его кадык дергается — сглатывает.

— Маша, — начинает он.

— Если вы боитесь моей реакции, — она перебивает его и кладет вилку, — то зря. Я люблю вас обоих, — говорит Маша. У нее серьезный тон, ровный, без детского кривляния и капризных ноток. Так говорят взрослые, когда произносят что-то важное и хотят, чтобы их услышали. — Я люблю тебя, папа. И я люблю Женю, пап. И мне будет очень хорошо, если между вами все будет хорошо.

Я чувствую, как по щеке скатывается слеза, и вытираю ее быстро, пока Маша не заметила, но Маша замечает все, конечно она замечает, и ее лицо на секунду смягчается.

— Только не плачь, Жень, — говорит она. — А то я тоже заплачу, а у меня тушь.

— У тебя нет туши, — хриплю.

— Ну вот когда будет, я буду готова не плакать, — и она ухмыляется, и этот проблеск обычной, привычной Маши разряжает напряжение, и я тихо выдыхаю, и Влад рядом с ней тоже выдыхает.

Маша берет свою кружку с шоколадом, делает большой глоток, ставит на стол и поворачивается ко мне.

— Женя, переезжай к нам.

Мир снова замирает. Я смотрю на нее, открываю рот, закрываю, снова открываю.

— Маша, это… Это не так просто. Мы только… Мне нужно время, и…

— Почему? — она искренне не понимает, и в этом непонимании — вся детская логика, прямая и неопровержимая. — У нас есть комната. Хотя, скорее всего, ты теперь будешь с папой спать. И ты все равно проводишь у нас все время. И так ты не будешь ездить через весь город, и мы будем завтракать вместе каждый день, и ужинать, и ты будешь укладывать меня спать, и…

— Маша, солнце, подожди, — пытаюсь найти слова, чтобы объяснить ей то, что сама с трудом понимаю. — Это серьезное решение, и взрослые обычно...

Маша смотрит на Влада. Влад молчит. Я жду, что он скажет что-то разумное, что-то про «не будем торопиться», про «дадим Жене время», про все то правильное и осторожное, о чем мы говорили сегодня утром…

Он смотрит на меня.

И кивает. Медленно, серьезно, глядя мне прямо в глаза.

— Переезжай к нам, — говорит негромко. — Пожалуйста.

Женя

Четыре года спустя.

Какао здесь варят с корицей и щепоткой морской соли, и каждое утро я обещаю себе, что закажу что-нибудь другое — апельсиновый сок, например, или зеленый чай, — и каждое утро сижу на террасе с той же глиняной кружкой в руках, смотрю на море и думаю, что никакой сок в мире не сравнится с этим вкусом.

Море сегодня спокойное, бирюзовое у берега и густо-синее дальше, где горизонт размывается в утренней дымке. Солнце еще не злое, мягкое, ласковое, и свет ложится на воду длинными золотыми полосами, пальмы отбрасывают ажурные тени на белый песок, и все это настолько открыточно-прекрасно, что в первые дни я не могла поверить, что это настоящее. Что я здесь. Что все это — мое…

За спиной, в глубине виллы, слышится спор. Громкий, эмоциональный, с интонациями, которые я выучила наизусть за четыре года.

— Пап, ну пожа-а-алуйста!

— Нет.

— Но почему?!

— Потому что нет.

— Это не аргумент! Женя говорит, что «потому что нет» — это не аргумент! Женя, скажи ему!

Отпиваю какао и улыбаюсь, глядя на белый парусник, который медленно скользит вдоль горизонта. Вмешиваться не собираюсь. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, слишком интересно наблюдать.

Маша влетает на террасу с таким выражением лица, с каким полководцы приходят к союзникам за подкреплением. Тринадцать лет, длинные ноги, загорелые плечи, волосы выгорели до пшеничного, и с каждым месяцем она все больше похожа на Катю на фотографиях — та же высокая скула, тот же упрямый подбородок. Только глаза — отцовские, серые, и сейчас эти глаза мечут молнии.

Я никогда и не думала ревновать. Потому что я делаю все, чтобы они были просто счастливы, и надеюсь, Катя с небес смотрит на нас, и защищает Машеньку как ангел-хранитель.

В руках у нее два купальника. В левой — ее обычный, цельный, темно-синий. В правой — раздельный, коралловый, с тонкими завязками, который мы купили вместе позавчера на рынке в городке. Мне мы купили такой же.

— Женя! — она встает передо мной, выставляя коралловый купальник как вещественное доказательство. — Он мне запрещает! Смотри, он же точно такого же цвета, как твой! Я хочу надеть его, чтобы быть с тобой в одном цвете! Я специально выбирала!

Влад появляется в дверях террасы, скрестив руки на груди, и на его лице — выражение, которое я называю «каменная стена». Обычно оно предназначается для деловых переговоров с несговорчивыми партнерами, но в последние пару лет все чаще достается и Маше.

— Мария, — он всегда переходит на полное имя, когда ситуация, по его мнению, требует родительского авторитета. — Мы это уже обсудили.

— Ты обсудил! Ты сам с собой обсудил, потому что мое мнение тебя не интересует!

— Твое мнение меня очень даже интересует. Но купальник — нет.

— Но у Жени такой же! Почти! И ей ты ничего не говоришь!

— Жене двадцать семь лет. И она моя жена.

— И что?! Тело есть тело! Я уже не маленькая! Мне тринадцать!

— Именно поэтому.