Чтение онлайн

Я снимаю туфли. Сама не знаю, зачем, но снимаю — ставлю их аккуратно у дивана, и босые ноги на теплом паркете ощущаются как заземление, из мыслей в реальность.

Сажусь обратно на диван. На то же место, с того же края. Подбираю ноги под себя, кутаюсь в плед, который он протягивает мне молча, не спрашивая, нужен ли.

Он садится со своей стороны.

И мы начинаем разговаривать.

Не о нас. Не о том, что между нами, хотя, наверное, следовало бы и о нас…. О другом — о книгах, которые читали в детстве, о фильмах, которые пересматривали по десять раз, о местах, где хотели бы побывать. Он рассказывает, как в двадцать лет поехал автостопом в другой город, потому что поспорил с другом, и как заночевал на заправке, завернувшись в куртку, и ел холодные сосиски из вакуумной упаковки. Я рассказываю, как в пятнадцать лет мечтала стать художницей и расписала стену в своей комнате акварелью, а мама пришла с работы и чуть не упала в обморок.

Он смеется, и его смех заполняет комнату теплом, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на него, и не отвожу взгляд, и мне не хочется отводить…

— Ты до сих пор рисуешь? — спрашивает.

— Иногда. Для себя. Ерунду всякую — цветы, закаты, Машу однажды нарисовала, когда она заснула на диване с книжкой.

— Покажешь?

— Может быть. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторяет он, кивая.

Время перестает существовать. Я не смотрю на часы, не проверяю телефон, не думаю о завтрашнем дне, о садике, о маме, которая, наверное, уже легла спать и даже не заметит, что меня нет.

Так хорошо, что становится страшно, потому что к хорошему привыкаешь быстро, а теряешь его еще быстрее…

Он рассказывает про Катю — осторожно, как о человеке, который был важен и которого больше нет. Про то, как они познакомились в университете, как он сделал ей предложение на третьем курсе и все крутили пальцем у виска, потому что “какая свадьба в двадцать два года”. Про то, как родилась Маша и он впервые в жизни заплакал от счастья. Про то, как ему было больно и как до сих пор болит…

Я слушаю. Не комментирую, не утешаю, не говорю «мне жаль» — потому что ему не нужны мои слова. Ему нужно, чтобы кто-то услышал. Просто выслушал.

— Я думал, что после Кати я больше не смогу, — говорит тихо. — Не захочу. Решил, что часть меня умерла вместе с ней и так тому и быть. Удобная мысль, кстати. Очень удобная. Позволяет не рисковать, не открываться, не подпускать никого. Жить в своем мире, где все под контролем.

Он поворачивает голову и смотрит на меня, и расстояние между нами — эта дурацкая подушка — кажется невыносимым.

— А потом контроль дал сбой, — говорит, и уголки его губ дрогнули. — Серьезный такой сбой. С карими глазами и привычкой спорить.

Я чувствую, как щеки заливает теплом, и прячу лицо в бокале, делая глоток.

— Я не спорю, — бормочу. — Почему-то только с тобой я позволяю… Себе больше… И вообще! Я аргументирую.

— Именно это я и имел в виду.

Мы смотрим друг на друга, в его глазах — то, что я видела тогда, когда он задувал свечи на торте. То, что я боюсь назвать вслух, потому что если назову — оно станет реальным, и тогда мне придется что-то с этим делать, а я не знаю, что….

— Уже поздно, — говорю, и сама слышу, как неубедительно это звучит. Третий раз за вечер.

— Да, — соглашается он. И не двигается.

Молчим. Свечи потрескивают. Снег за окном стал падать сильнее, и город за стеклом размывается, теряет четкость, превращается в акварельное пятно из огней и теней.

— Можешь расположиться в комнате, где ты всегда оставалась, — спрашивает он после паузы, и голос ровный, спокойный, и в нем нет ничего, кроме заботы. — Утром тебя Андрей отвезет.

Разумно. Логично. Безопасно.

И я знаю, что он говорит это искренне. И что одновременно он думает совсем о другом, и я думаю о том же, и мы оба делаем вид, что ничего не замечаем…

Вероятно, он боится меня обидеть…

Но… чего боюсь я?..

— Хорошо, — отвечаю. — Спасибо.

Он кивает, поднимается. Уходит и через минуту возвращается с полотенцем, футболкой, которая будет мне велика, и зубной щеткой в упаковке.

— Футболка чистая, — зачем-то уточняет, и мне кажется, что его уши чуть краснеют, хотя в полумраке сложно разобрать.

— Спасибо, — беру вещи, прижимаю к груди. Его футболка пахнет порошком и чем-то его, еле уловимым, и я вдыхаю этот запах и тут же ругаю себя за это.

Мы поднимаемся наверх.

— Спокойной ночи, — говорю.

— Спокойной ночи, Женя.

Он не уходит. Стоит, смотрит, в его глазах что-то происходит — борьба, решение, и словно у него сейчас внутри происходит настоящий спор внутри него. Потом поднимает руку — медленно, давая мне время отстраниться — и убирает прядь волос с моего лица. Пальцы едва касаются виска, скулы, мочки уха, и от этого прикосновения по всему телу проходит волна тепла, такая сильная, что я невольно закрываю глаза.

Когда открываю — он уже отступил.

— Спасибо, что осталась, — говорит тихо. И уходит.

Я закрываю дверь в комнату, прислоняюсь к ней спиной и несколько минут просто стою, прижимая его футболку к лицу, и дышу, и не могу остановиться, и не хочу останавливаться.

За стеной — тишина. Его шаги удалились вглубь квартиры, дверь его спальни закрылась, и теперь нас разделяют стены, коридор, все правила, которые мы установили, все границы, которые провели…

Переодеваюсь. Его футболка доходит мне до середины бедра, хлопок мягкий, невесомый на коже. Ложусь в кровать. Простыни прохладные, подушка пахнет лавандой.

Закрываю глаза.

И думаю о том, что он сейчас лежит в своей кровати, через две стены от меня, и думает обо мне. Я знаю это так же точно, как знаю, что утром взойдет солнце. Чувствую это кожей, затылком, кончиками пальцев, которые все еще помнят тепло его ладони…

Просто посидим, сказал он.

И сдержал свое обещание. Не прикоснулся, не попытался сблизиться, не перешел черту. Только прядь убрал с лица — и от этого единственного, целомудренного прикосновения я сейчас лежу в темноте и не могу уснуть, и сердце бьется так, что наверное слышно через стену…

Господи.

Я в такой беде…

Не могу уснуть.

Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыню, поправляю подушку, снова ворочаюсь. Лунный свет падает косой полосой через незашторенное окно, и снежинки за стеклом кружатся медленно, лениво, будто им некуда торопиться. А я лежу и смотрю на них, и слушаю тишину чужой квартиры, и эта тишина оглушает громче любого шума…

Его футболка на мне. Хлопок, растянутый по вороту, соскальзывает с одного плеча, и я машинально поправляю его и тут же понимаю, что это бессмысленно, потому что меня никто не видит, и можно не поправлять, и можно вообще снять, но я не снимаю, потому что в этой футболке я чувствую себя так, будто он рядом.