Чтение онлайн

На следующий день, пополудни, в деревню Питер-Тейви медленно вошел странник в серо-белом облачении цистерцианского монаха. При нем был длинный посох, вырезанный недавно из орешника, и странник, обратившись с просьбой о пище и ночлеге в поместный дом, сказал, что он возвращается в Саттон близ Плимута после паломничества к мощам святого Давида в Уэльсе.

Сенешаль, управляющий поместья, отправил его в одну из хижин, прилепившихся к обветшалому строению, где располагалась кухня. Ему показалось странным, что монах обратился за едой и кровом в поместье, хотя всего в часе ходьбы, за долиной Тейвисток, находится огромный монастырь Святой Мэри и Святого Румона, однако после некоторых размышлений он решил, что, по всей видимости, цистерцианские монахи не в ладах с бенедиктинским орденом.

В кухне хромой парень и две беспрестанно хихикающие девушки были заняты приготовлением еды для вечерней трапезы в холле. Они оказались довольно дружелюбными и угостили монаха щедрой порцией вареных овощей, хлебом из муки грубого помола и несколькими ломтиками соленой ветчины, добавив к ним неизменный кувшин с водянистым элем.

Никогда не упускающие возможности поболтать со странниками повара, жаждая услышать новости о неведомом мире за пределами деревни, засыпали гостя вопросами о паломничестве. Благословленный богатой фантазией, он нагородил бесконечную цепочку вранья, дабы удовлетворить их любопытство, потому что на самом деле никогда не был ближе к могиле Святого Давида, чем в Гластонбери.

В промежутках между красивыми выдуманными историями коротышка в серых одеждах умудрялся вставлять собственные вопросы, и ближе к ночи Томас, а это, разумеется, был он, похвалил себя за успешно проведенную разведку, устраиваясь на ночлег на охапке свежей соломы в углу цокольного этажа. Он лежал, завернувшись в толстую монашескую хламиду, надетую поверх собственных одежд, впервые за два дня более-менее отогревшись перед очагом в центре помещения, где тлел древесный уголь. Вокруг него спали или разговаривали с дюжину других мужчин и детей, в основном прислуга или рабочие при поместье, у которых не было собственного жилья.

Через один из оконных проемов в стене Томас смотрел на усыпанное звездами ночное небо, невероятно прозрачное в первые морозные дни года, и проговаривал в уме повествование, которым собирался поразить коронера Джона по возвращении в Эксетер.

В Сэмпфорд-Спайни он первым делом разыскал местного священника, толстого и ленивого мужчину, чьи основные интересы сводились к элю и сидру в ущерб, разумеется, его пасторским обязанностям. Томас выдал себя за священника, направляющегося в пожалованный ему указом епископа Эксетерского церковный приход в отдаленной части Корнуолла. Знание имен и знакомство с религиозными обычаями облегчило задачу, и вранье сошло ему с рук, тем более что безграмотный коллега и не проявил особой подозрительности.

Ему удалось заручиться у священника обещанием ночлега. В качестве приложения к ночлегу он получил немного еды, недостаток который был с лихвой компенсирован избытком хмеля, развязавшего язык хозяина до неудержимой болтливости. Прежде чем они свалились на набитые сеном матрасы на полу единственной комнаты дома, пристроенного к деревянному зданию церкви, Томас выудил из собеседника все сведения о человеке по имени Эльфгар, которые только имелись в Сэмпфорд-Спайни.

— Заезжал он к нам, заезжал, — промямлил священник, с трудом шевеля языком, отрыгивая газ от трех кварт сидра. — Приехал на хорошем большом коне, уже поздно вечером; правда, тогда дни были длиннее, чем сейчас. Сказал, что направляется в Питер-Тейви, спрашивал, как туда добраться. Решил, что до темноты не поспеет, потому что лошадь у него захромала. Та карга, что варит пиво в нашей деревне, содержит приют, который с натяжкой может сойти за таверну, — во всяком случае, у нее найдется лишний матрас для путника, поэтому он остановился на ночлег у нее.

— А почему никто, например деревенский староста, не сказал об этом коронеру, когда он заезжал сюда после того, как нашли труп? — поинтересовался Томас. Священник был слишком пьян, чтобы удивиться, откуда его гостю известно, о чем сообщили коронеру жители деревни, а о чем промолчали. Джон де Вулф ненадолго заглядывал в деревню, чтобы провести короткое дознание, но в тот день священник отсутствовал и потому не мог в сегодняшнем госте опознать коронерского писаря.

— Что? И навлечь на деревню штраф? Еще чего не хватало! Староста молчал как рыба. — Богослужитель пьяно усмехнулся. — Да и вообще, этот парень провел здесь пару ночей и поскакал себе дальше, живой и здоровый. Откуда нам было знать, что через несколько миль по дороге его поджидает смерть?

— А когда пастухи обнаружили покойника, они что, не узнали, кто это? И куда подевался его конь?

Толстый священник набрал полный рот слабого сидра.

— Одному только Богу известно, что случилось с лошадью, — уж мы-то, по крайней мере, больше ее не видели. А что касается покойника, так нам никто ничего не говорил об этих самых новых коронерах, так что с нас и взятки гладки. Не буди спящую собаку, правильно? И покойники пусть себе спят спокойно, я так считаю.

Он рассмеялся надтреснутым смехом и лихо качнулся на табурете, единственным предметом мебели в комнате, если не считать расшатанного колченогого стола.

Итак, лежа на охапке соломы на полу в помещении цокольного этажа, Томас мысленно перебирал события прошедшего дня, в течение которого он побывал в Сэмп-форд-Спайни и Питер-Тейви. Хотя сообщения между двумя деревнями почти не было, он не рискнул вновь выдать себя за священника, поэтому, не доезжая нескольких миль-до деревни, он привязал мула в глубине рощи длинной веревкой, чтобы животное не испытывало голода в течение дня. Из притороченной к седлу сумы он достал приобретенный им давным-давно, после похорон цистерцианского монаха в Винчестере, покров. Вырезав в лесу посох, он вошел в Питер-Тейви пешком, надеясь, что никто не обратит внимания на белое дерево на конце посоха или на отсутствие монашеской тонзуры. Если бы кто-то поинтересовался, почему у него длинные волосы, он подготовил ответ заранее и пояснил бы, что волосы отросли за время трехмесячного паломничества к мощам Святого Давида, и что он поклялся не стричься до тех пор, пока не вернется в родной монастырь возле Плимута. Впрочем, как выяснилось, никому до него не было дела, и единственное, что хотелось услышать людям, с которыми он встречался, — это рассказы о большом мире, раскинувшемся за пределами их ограниченного горизонта.

Томас лежал, рассматривая ночное небо, вспоминая информацию, собранную по кусочкам из того, что поведали кухарки, грумы и несколько гревшихся вокруг очага стариков, из-за артрита неспособных более работать в поле.

Все указывало на то, что Эльфгар из Тонеса так и не появился в Питер-Тейви, несмотря на то, что из Сэмп-форд-Спайни он выехал, судя по тому, что говорили Томасу, с намерением сделать очередную остановку именно там. Расстояние между деревнями составляло всего пять миль, около часа езды даже на прихрамывающей лошади, но путь Эльфгара закончился на полпути у Хеквуд-Торе, где и был обнаружен его истлевший труп. Никто в поместье не слышал об Эльфгаре, что подтверждало рассказ священника из Тотнеса, который заявил, что покойник до того, как покинуть деревню, не имел отношений с Хьюбертом де Бонвиллем. Выяснив все, что можно, о саксонском сквайре, Томас принялся собирать местные сплетни. Ему удалось узнать, что находящийся при смерти лорд поместья Арнульф пользовался уважением как среди свободных жителей, так и у серфов. Он был довольно хорошим хозяином, строгим, но справедливым, и деревня на протяжении многих лет процветала, оставаясь в стороне от войн и не страдая от голода. По поводу остальных членов семейства мнения были не столь единодушными и более сдержанными.

— Этот Хьюберт, еще неизвестно, как бы все обернулось с ним, — признался один из стариков между приступами бронхиального кашля, сотрясавшего его немощное тело каждые несколько минут. — Он возомнил себя лордом задолго до того, как отца свалил недуг, и принялся наводить свои порядки, вводить всякие новшества и менять все, что мы делали долгие годы.

Другой ревматический старик согласно закивал головой:

Холодный, как рыба, вот какой он был. Помешался на религии и морали. Надо было ему податься в священники — прошу прощения, брат. Оттого-то он и принял крест и отправился в Святую землю против отцовской воли.

И поделом ему. Честно говоря, кое-кто из селян ничуть не опечалился, узнав о его смерти, — добавил первый, — конечно, никто ему смерти не желал, но когда он уехал, мы, надо сказать, обрадовались. Правда, после него остался выводок братьев и кузенов, которым все и достанется после его гибели и смерти сэра Арнульфа.

Томас сделал вывод, что Гервез де Бонвилль был более популярен у крестьян, нежели его погибший брат, а к младшему, Мартину, люди относились как к ребенку, не принимая его всерьез рядом с более заметной фигурой Гервеза. Но было еще три кузена, взрослые дети покойного старшего брата Арнульфа, и кузены тоже имели свои виды и планы на два поместья. Они обхаживали Винчестер, пытаясь заручиться обещанием о доле земли после смерти Арнульфа, ибо окончательное решение оставалось за королевскими властями.