Чтение онлайн

Повисла тишина. Настырно хихикали за окном лягушки. В ночи бродили сонные коровы. Шумно вздыхало море. Маленькие ничтожные человечки, заброшенные судьбой на этот жалкий клочок земли, со всех сторон окруженный морем, спали в своих теплых постелях, совершенно не догадываясь о существовании звезд. А звезды были. Подслеповато и удивленно глядели они со своей гигантской высоты на всю эту муть и на слабенький огонек в окошке дома.

Наступил тот час ночи, когда часовые роняют винтовки и засыпают на посту в лютый мороз, полковой дежурный падает лицом на стол, усталые любовники наконец-то засыпают, закрываются притоны и бордели, а городовой прячется в дворницкой.

Хлопнула входная дверь, и сразу же стало плохо, неуютно, тоскливо, как будто внезапно и сразу наступила зима. Какие-то невнятные голоса глухо забормотали, снова на кухне зажглась свеча.

«Ну, вот и все», — тоскливо подумал Валид-Хан. Вставать не хотелось. Было грустно. Но он встал, оделся и вышел в кухню.

Это были еще не бандиты. Это были Лигунов и Степанов. Степанов стоял в дверях дома, лицом в комнату, широко расставив руки. Лигунов старался выбраться из дома. Пригнувшись и выставив вперед левое плечо, словно совершая сольный регбийный проход, он с разбегу наскакивал на Степанова, и, натолкнувшись на прапорщика, словно на каменную стену, отлетал на два метра и снова и снова повторял свои попытки. Лигунов пыхтел, сопел, он был красен и взъерошен. Он умолял Степанова отпустить его задать лошадям овса, принести воды из колодца, просто подышать свежим воздухом, но тот был непреклонен. Наконец Лигунов выдохся, сел на табурет и затравленно огляделся.

— Замечательно, ротмистр, — заговорил Степанов. — Вы действительно мужественный человек, что подтверждает ваше присутствие здесь в минуту опасности. Хорошо, что я присоединился к вам, когда вы без страха шли защищать свой дом и свою женщину.

— Не шел я никого защищать, это вы меня сюда привели обманным образом, — захныкал ротмистр.

— Не скромничайте, не таитесь, мы никому ничего не скажем. Более того, мы будем с вами здесь до конца. В конце концов, мы вооружены.

Степанов достал откуда-то очень старое, нечищеное и облезлое охотничье ружье и три патрона к нему. Лигунов повернулся к Валид-Хану, словно ища у него поддержки, и повертел пальцем у виска:

— Степанов, да у них новейшие пистолеты-пулеметы…

— Исход войны определяется состоянием духа воюющих людей. Ваш дух очень силен, потому что ваше дело правое, вы защищаете свой дом. Вы — воин, а согласно «бусидо», путь воина есть путь служения, и не обязательно господину или государю. Это может быть путь служения семье, женщине, народу. Крепитесь, мы с вами, скоро все кончится.

— Да что же, на ней свет клином сошелся, — Лигунов зарыдал в голос. — Вон их сколько по Светланской ходит, все замуж хотят. А эта страшная, готовить не умеет, с бандитами связалась и неизвестно, верная ли она мне будет.

При этих словах он даже перестал рыдать и очень пристально посмотрел на Валид-Хана, но тот его взгляд выдержал и ничем себя не выдал. Штабс-капитан заговорил очень негромко и спокойно:

— Ротмистр, не так позорно для мужчины не добиться того, что он мог. Гораздо позорнее сделать то, чего он не хотел или не должен был, повинуясь чьей то прихоти или давлению. Не подчиняйтесь злодеям.

Лигунов вскочил и с быстротой молнии бросился к двери, но, споткнувшись о подставленную Степановым ногу, упал и опрокинул на себя рукомойник. Вода из рукомойника обильно облила ротмистра, и он снова сел на табурет, очень громко и неприлично ругаясь.

В это время с улицы раздался крик:

— Лигунов! Отдай женщину! А не то я здесь все спалю! И амбар спалю, и дом спалю, и всех поубиваю! Я в нее деньги ввалил! Или деньги возвращай, или пусть идет работает!

Все приникли к окнам. В темноте виднелись какие-то фигуры. В этот момент в кухне появилась Виолетта Анатольевна, тоже посмотрела в окно:

— Ну что, я пошла?

И посмотрела на Лигунова. И все посмотрели на Лигу-нова. А он подумал и велел Виолетте идти в спальню.

— Я пойду с ними поговорю, — сказал Степанов, когда женщина ушла, но ротмистр остановил его и, к удивлению Валид-Хана, абсолютно спокойно сказал:

— Нет, я сам.

Ротмистр снял со стены шашку, потом передумал, взял огромный хлебный нож, сунул его в сапог и вышел на улицу.

Валид-Хан зарядил патрон в ружье и выставил ствол в окно.

— Убьют они его, — сказал он и стал куда-то прицеливаться. — Разговаривают пока.

На улице вначале действительно только разговаривали, потом началась какая-то возня, Лигунов упал, а Валид-Хан завопил свою любимую, где-то вычитанную фразу: «Запасайтесь, дьяволы, гробами, щас палить начну!» и приготовился сделать выстрел, но его остановил Степанов. Потом Степанов вышел на улицу к бандитам и стал с ними разговаривать. Валид-Хан схватил ружье наперевес и с криком: «Окружай! Ура! Штыком коли!» ринулся в гущу событий, но в этот момент Степанов несколько раз взмахнул руками и ногами, и приезжие нахалы попадали в траву, как спелые яблоки с дерева, а потом с низкого старта помчались в направлении причала, и штабс-капитан остановил победоносное развитие своей атаки рядом с упавшим Лигуновым. Ротмистр корчился от боли, матерился, а потом сказал:

— Господа, мне действительно не было больно и страшно.

Из-за всех кустов и заборов стали появляться какие-то люди. Они сбивались в небольшие стайки и обменивались впечатлениями от увиденного.

Из дома вышла Виолетта, вооруженная сковородкой. Уперев руки в бока, она закричала на Степанова и Валид-Хана:

— А ну пошли отсюда! Алкоголики! Бездельники! Херы с версту отрастили, а ума не заимели! А с тобой дома поговорим!

Последняя фраза была явно адресована Лигунову. Восстанавливалась семейная идиллия. Валид-Хан и Степанов кинулись от нее подальше и наткнулись на денщика штабс-капитана. Тот держал в руке флигель-горн и преданно вглядывался в лица офицеров.

— Ты где был? — спросил его штабс-капитан.

— В засаде, ваш благородь.

— Пиво, небось, пил! Смирно! — скомандовал штабс-капитан. Сенька принял строевую стойку, тупо глядя в землю, а Валид-Хан стал махать перед ним кулаком и грозить карами земными и небесными.

— Господин прапорщик, — вдруг раздался голос начальника контрразведки, — пожалуйте в автомобиль.

Степанов повиновался, а Валид-Хан шарахнулся от автомобиля в ближайшие кусты, Сенька — за ним.

Там они увидели Володина. Лейтенант сидел съежившись, закрыв лицо руками, плечи его тряслись.

— Иди домой, накрывай завтрак, — приказал Валид-Хан Сеньке.

Сенька поднялся, взял свою трубу и побрел обратно домой. Он поднес к губам флигель-горн, заиграл марш «Звезда Миссисипи».

— Я струсил, Заки Амирович, — дрожащим голосом заговорил Володин. — Я вас предал… Я трус и негодяй…

— Брось, Миша, никто из нас не знает, как поведет себя в сложной обстановке. Может быть, завтра я испугаюсь…

— Вы — нет… А я никого никогда не защитил, не спас, не сделал счастливым…

Валид-Хан закурил папиросу, потом сказал:

— Миша, брось думать о человечестве. Найди одну женщину и сделай ее счастливой. Одну… Больше не надо…

Вставало солнце. Первые катера начали свой быстрый бег по заливу. Поселок еще спал.

Народ и автомобильные пробки; перед тобой спокойно течет толпа; гогочут бандиты в костюмах «Адидас» и в громадных кроссовках; босой нищий нанаец с суровым бесстрастным лицом; женщины, однообразно, как солдаты, упакованные в китайскую одежду; получившие увольнительные матросы; целый ворох китайцев; местная красавица лет двадцати трех, идущая упругим шагом, подгоняемая восхищенными взглядами мужчин; ее округлые бедра плавно покачиваются, наводя тебя на грешные мысли; ты слышишь обращенные к ней изысканнейшие возгласы владивостокского мужского люда, знающего толк в галантных ухаживаниях за женщиной и во всякого рода комплиментах — эй, красотка, пошли коньяк жрать; эй, может трахнемся; перед ней останавливается иномарка, за рулем питекантропообразный мужчина, он в полном порядке — машина, огромный перстень на волосатой лапе и особый владивостокский независимый взгляд человека, уже побывавшего на автомобильной свалке в Иокогаме, что-то бормочет, сейчас пустит слюну себе на куртку; она делает вид, что не слышит, а может и в самом деле не слышит; появляется трамвай, она спешит к нему; порыв ветра отбрасывает полу ее платья, видны белые трусики, она поправляет платье; над Владиком солнце и дождь; ты бежишь за ней к трамваю; куда9 зачем? трепаться с молодой красавицей, наплевав на время и погоду, рассказывать ей о Ленинграде и Москве, Маврикии и Сейшелах, своих творческих взглядах и цветовых пятнах Клода Моне, Кортасаре и Гинзбурге; у входной двери ревет и беснуется толпа; кто-то сильно бьет тебя под ребро, но на ногах устоять тебе удается; летят оборванные пуговицы, слышны вопли и проклятья; в жестокой силовой борьбе ты проникаешь в салон и теряешь прекрасную незнакомку из вида, но замечаешь ее у средней двери; кажется, что она улыбается тебе; гнусавый голос из репродуктора объявляет: «Держимся крепенько, трогаем!»; ты машешь ей рукой, она удивляется, но не отворачивается; письмо надо отнести в «Дальпресс», но красавица смотрит на тебя, и «Дальпресс» может подождать; но на «Дальпрессе» она, к твоей радости, выходит, и ты идешь за ней; она в «Дальпресс», и ты тоже; она — в редакцию «Конкурента», и ты — туда же; это она, вручу письмо ей лично; она выходит; вам письмо; голубчик, а почему же не в офис? это личное; ну что вы, я не даю подобных объявлений, у меня есть друг, у меня все хорошо; судя по вашей короткой юбке и трусикам, которые, простите, ничего не прикрывают, вы нуждаетесь во внимании мужчин; да у меня совсем другое объявление, я от строительной фирмы, да отстаньте, голубчик; не отпускать, говорить, говорить и смотреть ей в глаза; мы мешаем проходить людям; пустите; вы на машине? нет у тебя никакой машины, но с важным видом врешь, что она в ремонте, что-то с трансмиссией; посмотрите мою, что-то с ней не так; над Владиком солнце и дождь; ты идёшь за ней смотреть машину; у нее длинные ноги и красивая грудь; островная грязь, вонючие матросы, недовольство начальства и семейные передряги позади — впереди несколько часов радости.