Чтение онлайн

— Надеюсь, вы не будете миндальничать в приговоре, барон, — сказал Жакаров председателю трибунала. — Я имею все основания советовать вам крутые и решительные действия. Когда вы закончите?

— Непременно завтра, — ответил председатель.

Совещание закончилось. Барон Гекрафт подошел к Романовскому и, абсолютно не намекая на заинтересованность командира экипажа в исходе предстоящего дела, попросил у него в долг триста рублей. Романовский достал триста рублей из портфеля и выдал их Гекрафту.

Гекрафт достал чистый лист бумаги, чтобы написзть расписку.

Романовский от расписки отказался.

Андрюша срывается с места и бежит по делам. Он должен успеть все сделать, он должен успеть к новой знакомой, когда она выйдет из офиса своей строительной фирмы.

Попов садится в трамвай и добирается до морского вокзала, мчится в камеру хранения. Он долго ходит кругами, проверяя, нет ли хвоста, потом достает из ячейки пластиковый пакет, из пакета — ту самую злополучную тетрадь. Лихорадочно листает, потом вырывает из тетради лист. Тетрадь кладет в пакет, пакет в ячейку, запирает дверь ячейки. Потом читает вырванный лист и выходит на улицу. Андрюша начинает разрывать этот лист, но потом для верности поджигает его. Тут же появляется милиционер и укоряет его за нарушение мер пожарной безопасности. Но лист уже догорел, и Андрюша растаптывает кучку пепла каблуком.

Попов бежит на почту, берет бланк телеграфного перевода и начинает размышлять, сколько денег отправить жене. Решив, что интеллигентному человеку деньги не особо нужны, что прокормится он в части, что пить он решил сегодня бросить совсем, что на любовное свидание денег много не нужно, потому что за любовь платить нельзя, что долги он может раздать и позже, что в случае чего он подзаработает игрой в ансамбле «Папин рубль» в ресторане «Челюскин» (в ансамбле Андрюша поигрывал уже давно в свободное от службы время по вечерам, а иногда и ночам, на всякий случай во время выступлений надевая парик, темные очки и наклеивая огромные усы, чтобы никто из командования не узнал в отвязном кабацком музыканте офицера российского флота), Андрюша решительно заполняет бланк.

Отправив деньги и письмо жене, он несколько минут размышляет, каким телефоном может воспользоваться, и решительно идет в приморский фонд культуры, с директором которого он знаком. Фонд находится рядом, в эту организацию никто и никогда не звонит, вероятно, не принимая ее всерьез в нынешнее смутное время, поэтому Попов может говорить по этому телефону долго, обстоятельно и основательно.

— Алло! Конюшевский слушает.

— Это Попов.

— Живой еще?

— Да что ты меня все хоронишь!

— Я кое-что выяснил. Мы подняли записи звонков из части в город. Я знал, что ты мне не все сказал. Ты сказал Ноткину, что из старой рукописи ты узнал, где лежит золото чурчженей, Ноткин позвонил…

— Знаю. Ноткин позвонил Анвару, а Титкин Водолазу…

— Откуда знаешь?

— Потом расскажу. Ты можешь мне помочь?

— Как?

— В ячейке 87 в камере хранения морского вокзала лежит та самая рукопись. Код П957. Можешь ее забрать. Ты можешь сделать так, что радио расскажет, что я передал рукопись в краевой музей?

— Сделаем. А там действительно что-то есть?

— Бери, читай. Я ничего не нашел, ляпнул от пьяного хвастовства, а тут такая суета. Ладно, я бегу дальше. До встречи.

— До встречи.

— Алло!

— Это Андрюша. Привет! Как жизнь?

— Привет! А чего жизнь? Нормально жизнь. Ты где пропал? Посетители спрашивают, где Андрюша, почему народу песен не поет.

— Проверка в части была. Месяц готовились.

— Придешь сегодня?

— Может быть, приду, ближе к ночи. Я новые песни написал, только партитуру с собой не захватил.

— На хрен мне твоя партитура. Сыграешь, я запомню. Про что песни?

— Про маньяка; про то, что лучшее время настанет; про Владивосток будущего.

— Ну ладно, забегай. Бросай свою службу, давай к нам в постоянный состав. Мы, кстати, скоро диск писать будем. В Англии. Туда руководитель наш уехал договариваться.

— Ну, пока…

— Пока…

— Алло!

— Приветствую! Как бизнес?

— Привет, Андрюша! Нормально бизнес. Все служишь?

— Служу народу и отечеству.

— Бросай это грязное дело, отменили крепостное право. Иди в мою компанию. Можем сделать отличную сделку на китайских карандашах против тараканов. Ты находишь тридцать тысяч…

— Алло!

— Здравствуйте, Валентин Михайлович! Попов беспокоит. Давно вам не звонил, проверка штаба флота в части была.

— Здравствуй, Андрюша! Очень хорошо, что позвонил. Повесть дописал? Название придумал?

— Не совсем, но почти.

— Давай быстрее, напрягись. Издатель долго ждать не будет… Конечно, есть в повести недоработки. Почему капелланы в каждой роте? Почему дадаизм в 1908 году? Почему штабс-капитан «Strawberry Fields Forever» поет?

— Валентин Михайлович, не могу же я просто дневник переписать. Про нас тоже сказать хочется.

— Глупость. Исправить. Андрюша!

— Что, Валентин Михайлович?

— Ты вообще спишь когда-нибудь? Как ты все успеваешь?

— Сплю, только мало.

— Береги себя, а то сдохнешь. Сил на все не хватит.

Действительно, думает Попов, так и сдохнешь: с гитарой в руках, надрываясь перед кабацкой публикой; или на голой женской груди после бурной ночи; или ночью за пишущей машинкой; или на дурацком ночном дежурстве, или бандиты убьют. Но так, по крайней мере, не скучно. Попов вздыхает и бежит жить дальше. Он торопится встретить сегодняшнюю дневную красавицу.

Она выходит в своей развевающейся юбке; удивляется и улыбается, когда видит тебя; ты все еще здесь, Андрюша?; я буду ждать тебя всю жизнь; вы снова едете вместе в ее автомобиле; вы разговариваете о жизни и о любви, о мужчинах и женщинах, о вечности и космосе, об искусстве и об известных людях, о собаках и кошках, и снова о любви, о военной службе и о деньгах, о московских театрах и питерских концертах, о вине, коньяке и водке, о маминой пицце, о родителях, машинах и снова о любви; у «Зеленой лампы» ты выбегаешь первым и бросаешься наверх; за тобой, Андрюша, должок, говорит тебе хозяин бара Сергей Фомин; последний раз! последний раз верю; ты несешься вниз, она, к твоей радости, не сбежала; ты садишься рядом и целуешь ее в шею, она улыбается; в баре коньяк и актеры, фрукты и бандиты, деловые и сигареты; тепло и уютно; она улыбается, ты гладишь ее колени; ты такой интересный, ты совсем не похож на военного; хоть и говорят, что старший офицер — это не звание, а диагноз, а профессия офицера — это не профессия, а образ жизни, для меня военная служба — это просто маленький кусочек хлеба, который с каждым днем становится все скуднее; настоящая жизнь — в любви и творчестве; ты вскакиваешь на стол с криком «снимите шляпы, перед вами поэт!»; тебя вежливо выводят, а она не сердится; через служебный вход в театр на второй акт; после спектакля в «Челюсти»; Андрюша, привет, поиграешь немного? ты ведешь ее за кулисы, показываешь ей парик и усы, она смеется; ты поешь свои песни и представляешь себя на сцене, ну хотя бы в «Горбушке»; коньяк и поцелуи; у нее прелестная грудь и твердая гладкая попка; остров где-то далеко, а жена еще дальше, никакого комплекса вины; я живу на Первой Речке; мы должны закончить вечер вместе, я возьму еще коньяку; хватит коньяку, мы будем пить чай; грязный подъезд и ухоженная квартира; видеомагнитофон и широчайшая постель; чай и печенье; разбросанная одежда, колготки надо снимать аккуратно, вот так; ты не будешь торопиться? возьми полотенце; ты снова?! да ты классный мужик! будем спать? ты хочешь ещё, Андрюша?! неугомонный! стоны и ласки; спи, любимая…

Мужские голоса в коридоре; ага, а вот женский — вы не сделаете с ним ничего плохого? ненужное фарисейство; успеть надеть штаны; пиджак, рубаху в руки; их трое; рожи бандитские, кулаки с чемодан; в окно, сначала разбить стекло, руками закрыть лицо; кровь липкая, а ноги целы…

Дорога к гарнизонной гауптвахте поднималась круто вверх. По обеим сторонам дороги стояли жалкие хаты обывателей. Отовсюду слышалось мычание и похрюкивание мирно пасущихся животных. Пахло навозом, морем и ревизией давно устоявшихся религиозных канонов. Яркий солнечный день никак не соответствовал мрачному настроению Валид-Хана. Всю ночь он пил, играл на виолончели Баха, бессовестно громко выкрикивал в раскрытое окно тусклые и малопонятные самому себе фразы Дени Дидро, вспоминал Толстого и всех женщин, которых знал, настойчиво донимал денщика вопросами о мировоззрении Шопенгауэра, словно соизмеряя со своим собственным. Наутро он надел сюртук, любовно вычищенный Сенькой, и, пытаясь восстановить в памяти события минувшей ночи, направился к Степанову, который содержался на гарнизонной гауптвахте.