Чтение онлайн

И вот однажды, заехав в какой-то отдаленный бочаг, эти двое рванули шашку из тола. Всплыла рыба, к тому же тысячи мальков, которым теперь не суждено было стать взрослыми окунями, сигами и лещами. Плавая на лодке, браконьеры сгребали крупную рыбу. Неожиданно вокруг начали происходить странные явления. Слетевшиеся поживиться всплывшей мелочью чайки, крича, вились над ними. Вдруг горланящая стая разом умолкла и, будто сметенная незримой метлой, беспорядочно унеслась прочь. Вода в бочаге забурлила, а лодку неведомым течением понесло вдоль берега к тому приозерному холму, где еще чернела брошенная изба Савелия.

Парни гребли против течения что было силы, но бесполезно. Их лодку будто тащили на буксире, пока она не оказалась на середине озера. Поверхность воды успокоилась; подняв глаза, озадаченные браконьеры увидели Белую Дарью. Она шла по воде босыми ногами, как по земле, не проваливаясь, и молча смотрела на них. Парней охватил ужас, они уцепились за борта лодки и окостенели. Белая Дарья была в белой полотняной рубахе, с распущенными седыми волосами. Лицо нахмуренное, без кровинки. Она указала на свое бывшее жилище, потом (также гневно и размашисто) в ту сторону озера, где они устроили взрыв.

Рядом с ней началось какое-то сгущение прозрачного воздуха, и через минуту обозначились три фигуры — два парня примерно того же возраста, что и нарушители, третий совсем молоденький, лет семнадцати. Двое в военной форме, третий в расстегнутой рубашке, в латаных брюках и с одним ботинком на правой ноге, а на левой только рваный носок. У первого черный шрам поперек лба, у другого под гимнастеркой словно отсутствовала половина туловища, а молоденький в рваном носке со странно перекошенной шеей.

Браконьеры завыли от страшных видений и уже ждали смерти. Однако ничего не случилось. Трое неизвестных так же кротко развеялись, как и появились в прозрачном воздухе. Белая Дарья еще раз посмотрела на перепуганных парней, покачала укоризненно седой головой и пошла, ступая по воде, как по суше. Дошла до места чуть правее мыса с избой; не двинув ни рукой, ни ногой, будто водолаз в тяжелом скафандре, медленно опустилась в глубину. Тут только браконьеры очнулись и схватились за весла.

Приплыли в Антипово бледные, волосы дыбом, побежали к сельсовету, где немало селян собралось перед выездом на работы. Стали рассказывать про Белую Дарью и про все, что произошло. Некоторые не верили, смеялись и, подходя, говорили: «Дыхни», — подозревая, что перепуганные дураки пьяны. Но пожилые люди выспрашивали подробности, и по выражению их лиц было ясно: в историю с появлением призраков — Дарьи и троих ее сыновей — они верят. Одна из старушек, знавшая в былые годы бедную Дарью, как раз и напомнила об ее сыновьях. Поскольку в деревне у всех кто-нибудь погиб на войне, это напоминание никого особенно не смутило, но опечалило. Решили, кстати, покрасить ограду у братской могилы казненных партизан. А старую пустующую избу Савелия предложили разобрать. На месте былого хутора взялись выстроить домики под туристическую базу и двухэтажный Дом рыбака. Это предложение внесли в повестку дня собрания. Председатель Василий Сучков, давно выбранный вместо Анны Мартыновой, занес это решение в протокол, обещая доложить районному начальству. А парней, незаконно глушивших рыбу на озере, сговорились приструнить и воспитывать.

Однако браконьеры, навлекшие на себя раздражение Белой Дарьи, полностью пришли в себя, распетушились и стали кричать:

— Плевать нам на утопшую каргу! Как хотим, так и будем жить! Чего нас попрекаете? А на карьере работать или рыбу глушить никто нам не запретит. — После чего еще и разразились совсем нехорошей руганью.

— Окститесь, — говорили буянам старушки. — Подумайте про себя, дуроломы. Зачем зря смуту вносите? Глядите, как бы плохо не кончилось.

— Я эту уродину, которая по воде ходит, в следующий раз гранатой взорву! — заявил один из «дуроломов». — Развели тут привидений и нечистую силу.

— Гранаты и прочее сдать в милицию без разговоров, — приказал председатель Сучков. — Нет такого закона, чтобы вооружение иметь.

— Нечего нам нести в милицию, — ответили ему браконьеры. — А когда надо будет, в лесу найдем.

Вечером они отправились на станцию Подозерье, купили у тайной самогонщицы бутыль, напились и в пьяном раже поломали ограду у партизанской могилы. Народ возмутился таким кощунством. Однако парни начисто отрицали свою вину, а поскольку никто лично их у могилы не заметил, то и в милицию никакого заявления не последовало. К тому же этих опасных буянов побаивались, знали: носят при себе ножи, окаянные, а у кого-то из них есть совершенно годный для стрельбы немецкий пистолет «Вальтер». Сами хвалились как-то по пьяному делу.

— Да ну их в болото, — почесывая затылки, говорили мужики, — с ними только свяжись, с бандитнёй. Еще дом подожгут, а потом доказывай.

Подтверждая опасения селян, внезапно вспыхнула ночью брошенная изба Савелия. Причем занялась и сгорела так стремительно, а полыхала так мощно, что, казалось, огонь кто-то раздувал. Тем более ночь была тихая, ни ветерка, и даже дождик накрапывал. Разговоры по этому случаю возникали разные. Но милиция, хотя и приезжала на пожарище, доказательств поджога не обнаружила. Участковый только развел руками, а затем выпил у председателя Сучкова пол-литра государственной водки под уху, огурцы и соленое сало.

А еще через день произошло несчастье. Подозреваемые в поджоге, хотя и не изобличенные, парни приметили в лесу противотанковый снаряд. Один стал выкручивать взрыватель, да сделал что-то не так. Раздался оглушительный грохот, и неосторожного изыскателя разорвало на куски — и настолько ужасно, что собрать для похорон не удалось родственникам почти ничего. Приятель погибшего копался в стороне, спустившись в заросший орешником окоп. Это его и спасло, он отделался легкой контузией и полной потерей слуха.

Спустя недели три оставшийся без напарника парень уговорился, как случалось и раньше, грузить песок на карьере. Карьер был разработанный, глубокий, работать там становилось опасно. Да еще пролился накануне обильный дождь, песок намок и отяжелел. Во время погрузки от самого верха карьера отделился пласт песка и начал постепенно сползать. Несколько рабочих закричали и побежали в сторону. Но оглохший парень, не расслышав предостерегающих криков, продолжал копать. Его и накрыло целым холмом. Когда пласт песка весь ссыпался, рабочие схватили лопаты и принялись спасать бедолагу — да разве быстро перебросаешь целую гору тяжелого сырого песка. Пока, обливаясь потом, копали, подъехал, еще грузовик с рабочими. Только было уже бесполезно. Сняли кепки, постояли, вздыхая, пряча друг от друга глаза… а что поделаешь. Положили мертвого в машину, повезли в деревню.

Когда несчастного хоронили, голосила его мать, глухо причитали родные, жалея молодого неженатого лихача, а кто-то припомнил о встрече непутевых парней с Белой Дарьей, об их непристойном поведении: случае с партизанской могилой и пожаром на выселках. И старушки говорили между собою, что погибли оба озорника из-за мести утопленницы.

Время шло, мне исполнилось пятнадцать лет, я уже выглядел совсем юношей (всегда был рослый, развился пораньше многих). И девушки нет-нет да и стали на меня поглядывать. Однажды зашел я в наш сельский клуб. С раннего детства ходил сюда с другими ребятишками да с родителями, если привозили из района для селян киноленты. Бывали в клубе собрания, танцы для молодежи, действовал кружок хорового пения. Руководил один шустрый старичок, прилично игравший на баяне и балалайке. Так вот, зашел я в клуб и вижу: руководитель клубного хора готовится к репетиции. Стулья расставляет, сборник песен готовит (а в хоре у нас пели, в основном, пожилые женщины да три-четыре девчонки, мои ровесницы). Мужчины в хор не ходили, хотя на самодеятельные концерты являлись с удовольствием.

— Ты чего? — спросил меня руководитель хора Степан Степаныч. — Никак пение заинтересовало?

Я немного смутился, но рассказал, что люблю слушать по радио известных певцов — народного стиля и классического. Всякие арии мне, конечно, были недоступны, однако русские песни я слушал как завороженный. Иногда, оставаясь один дома или бродя в лесу, пробовал по памяти воспроизводить услышанное.

— Давай-ка, спой чего-нибудь, пока женщины не пришли, — выслушав мой рассказ, предложил Степан Степаныч, — а я тебе подыграю. Что ты знаешь? — Он взял баян и, растянув меха, с завидной легкостью пробежал пальцами по клапанам, переходя из регистра в регистр — сверху вниз.