Чтение онлайн

Немного успокоившись, Татьяна достала из рукава носовой платок и, высморкавшись, спросила Костромирова:

— Тебе что-то известно?

— Возможно, — ответил тот, с тревогой наблюдая, не следует ли ожидать повторения слезного приступа.

Видя, что Татьяна вроде бы не собирается вновь удариться в рев, он с облегчением перевел дух и повторил:

— Возможно. Если вы готовы выслушать меня спокойно, без ненужных эмоций и бесполезных стенаний, то я готов изложить некоторые свои наблюдения и соображения.

Скрестившиеся на нем недоуменно-вопросительные взгляды Гурьевой и Резанина снова вызвали у Костромирова грустную усмешку.

— Но прежде нам всем необходимо принять успокоительного, — добавил он, многозначительно покашливая.

Резанин безропотно поднялся и, сходив на кухню, принес початый штоф калгановой настойки. Разлив зелье по рюмкам, Игоревич залпом выпил, подождал пока Алексей и Татьяна покончат со своими порциями обжигающего снадобья и, наконец, заговорил:

— Итак, что касается версии о самоубийстве... Я подозреваю, что какой-то мотив для такого шага у Скорнякова мог быть. Я прав? Хорошо. Предположим, что он решил покончить счеты с жизнью. Но зачем, скажите на милость, бежать для этого чуть ли не за километр от усадьбы, да еще в голом виде!? И, наконец, самое главное — где орудие самоубийства? Допустим, человек, пырнувший себя ножом, может в состоянии болевого шока этот нож выдернуть и отбросить в сторону. Я это допускаю. Такие случаи криминалистике известны. Тем более, что вокруг трупа мы не смотрели и ничего не искали. Но ведь удар, судя по ране, пришелся в самое сердце! Смерть должна была наступить практически мгновенно! Есть и еще одна деталь... но о ней — позже. В любом случае, версия о самостоятельном лишении себя жизни не выдерживает критики. Согласны?

Дождавшись, пока оба его слушателя не кивнут головами, Костромиров продолжил:

— Следовательно, мы отбрасываем версию о самоубийстве. По крайней мере, пока не появятся какие-нибудь дополнительные данные в ее защиту. Таким образом, как это ни ужасно звучит, речь может идти только об убийстве, то есть, как выражаются юристы, об умышленном причинении смерти другому человеку.

— Господи! Но кто же мог его убить?! — с истерическим надрывом воскликнула Гурьева, стараясь снова не разреветься. — Кому это могло понадобиться?!

— Очень правильный вопрос, — заявил Костромиров. — Именно: кому это было нужно? Ответив на него, мы узнаем, кто убийца...

— Послушай, Игоревич, — устало прервал его Резанин, — ты не мог бы просто рассказать, что такого тебе известно, а не выстраивать тут перед нами Великую китайскую стену из собственных логических рассуждений?

— Постараюсь, — ответил Горислав, — хотя, на мой взгляд, я и так максимально краток. Ну, так вот... Если мы не имеем дело с маньяком или сумасшедшим, что полностью исключить невозможно, то нужно искать человека, которому Скорняков чем-то мешал или которому по некоторым причинам была выгодна его смерть. Это очевидно. Кстати, — прервал он себя, — как вы думаете, кому-нибудь, кроме вас двоих, было известно, что Дмитрий — здесь, в Ногино?

— Нет, — твердо ответила Татьяна, — больше никому. Жене он соврал, что у него деловая командировка, а на работе просто сообщил, что будет через неделю. Я тоже, понятное дело, не афишировала, что еду с ним...

— А мне, вообще, поделиться об этом не с кем было, — заявил Алексей.

— Так я и думал, — сказал Костромиров, — следовательно, вариант с разборками между конкурентами или конфликт с «братками» тоже можно пока отбросить... Да и не был покойный, насколько я знаю, каким-то «крутым» бизнесменом. Ну, что ж, давайте тогда перейдем к сухим фактам.

Прежде чем переходить к «сухим фактам», Игоревич повторно наполнил рюмки и, не дожидаясь остальных, выпил. Переждав несколько мгновений и утерев заслезившиеся от крепости напитка глаза, он продолжил:

— Признаюсь, таковых немного. Во-первых, что касается места, где было совершено убийство: судя по всему, оно произошло в бане. Этим утром я из чистого любопытства осмотрел ее и обнаружил довольно многочисленные следы крови во всех помещениях. Особенно обильными потеки оказались почему-то за печкой, там образовалась буквально целая лужа крови... Следы относительно свежие, во всяком случае, явно не давнишние — пятна были еще липкими, когда я их осматривал. И пол и стены бани — из почерневшей осины, поэтому, если не приглядываться, можно ничего не заметить.

Во-вторых, разбитая окровавленная бутылка, которую ты, Алексей, нашел в субботу утром около той же бани... Деталь, казалось бы, незначительная. Я первоначально тоже не был склонен уделять ей слишком много внимания, но после того, как был найден труп, выглядеть она стала, согласитесь, не столь уж маловажной. Кроме того, осматривая тело, я заметил, что волосы покойного слиплись от крови, да и лицо ею сильно выпачкано... Не удивлюсь, если судмедэксперт установит, что Скорнякова ударили по голове каким-нибудь «твердым тупым предметом»... Это, кстати, еще один факт, говорящий против версии о самоубийстве.

Наконец, Алексей, ты сам мне вчера говорил, будто Людмила Тихоновна упоминала о некоем мужчине, которого ранним утром двадцать шестого видела возле бани. Кто это был, она, якобы, не разглядела, но заметила рюкзак у него на плече... Так?

— Она решила, что это я или Димка, — ответил Резанин, — а мне тогда как раз пришла в голову мысль, что может он рыбачить на Павлов пруд отправился...

— Вот именно. Но мог ли это быть Скорняков? Вряд ли. Другое дело, если бы старуха видела голого мужика с ножом... Тогда — да. Следовательно, это вполне мог быть убийца. Тем паче, что Димкин рюкзак так и не нашелся. Таким образом, суммируя эти сведения, мы можем сделать предположительные выводы о месте и времени преступления — оно было совершено в бане, на рассвете двадцать шестого августа!

Костромиров поднялся из-за стола, некоторое время молча вышагивал по комнате, озабоченно хмурясь и нервно потирая руки, потом решительно уселся обратно и продолжил:

— Теперь придется перейти к самой неприятной части. Давайте подумаем, как будет рассуждать следствие. Итак, нас здесь в деревне четверо, и теоретически каждый может попасть под подозрение. Ну, меня и старуху можно сразу исключить — ни возможностей, ни мотива... Ты, Тань, тоже по женской своей слабости вряд ли сумела бы убить, да еще и оттащить тело за километр от места преступления. Вот и получается, что из всех присутствующих, убить Скорнякова мог только ты, Алексей...

Резанин сначала недоуменно вытаращился на Игоревича, потом несколько истерично рассмеялся:

— Мощно, доцент! Слов нет, логика — железная! И какой же мотив, по-твоему, это самое следствие может мне приписать? С какого перепугу мне нужно было убивать Димку?

— С этим-то как раз все просто — ревность, страсть, соперничество из-за женщины и все такое... Нужно быть слепым, чтобы не заметить, как ты смотришь на Татьяну... Я не прав? Ну, а Димка — встал на пути... Может даже, предложил уже руку и сердце. Партия-то он, безусловно, более выгодная и, вполне вероятно, что женщина, да еще и обремененная ребенком, предпочла бы именно его. Тут важно не это... Впрочем, будет лучше, если я просто изложу свое видение событий... то есть как они должны были развиваться, когда бы убийцей был именно ты. Значится так: ранним утром в субботу ты тихонько поднимаешься с постели и идешь в баню... Ведь ты же вставал и выходил из дома часов в шесть утра? Татьяна же это запомнила!.. Но Димка уже проснулся и вышел на крыльцо, поэтому ты оглушаешь жертву ударом бутылки по голове, затаскиваешь в помещение и там добиваешь ударом ножа в сердце. Встает вопрос: что делать с трупом? Надолго отлучаться ты опасаешься — Танька может заметить, — и ты, запихнув труп за каменку... под коптиться, так сказать... хватаешь его вещи — одежду и все, что попадается под руку, и прячешь где-то недалеко в березках (в это время тебя и замечает бабка Люда), после чего спешишь вернуться в избу... Дело сделано. Поскольку большинство Димкиных вещей отсутствует, днем тебе удается создать впечатление, что он куда-то смотался. Но труп по прежнему в бане и, что с ним делать, ты никак определиться не можешь... И вот тут, когда Татьяна уезжает в Нагорье, старуха Развоева показывает тебе местное чудовище — Анчипку, и у тебя зарождается остроумная мысль скормить ему покойника! В полном смысле — концы в воду! Возможно, мое появление несколько нарушает твои планы, но не слишком: под тем предлогом, что хочешь поработать, ты отправляешься на ночь в баню, намереваясь, когда все будут спать, оттащить тело к пруду. С этой целью ты, между прочим, и захватываешь с собой керосиновую лампу — в темноте дороги не найти... Ты относишь тело к водоему, причем, конечно, пачкаешь сапоги болотной грязью и ряской, которые утром я и обнаруживаю на их подошвах... Но там, у пруда, у тебя в памяти всплывают мои слова о том, что щука не в состоянии заглотить взрослого человека. А ты желаешь все сделать предельно изящно — чтобы никаких следов! Тогда тебе на ум приходит идея расчленить труп и скормить его Хитнику по частям; ты возвращаешься за топором, но — вот, беда! — дверь в избу оказывается заперта... Я, кстати, слышал, как ночью кто-то скребся на крыльце... Ну так вот, ситуация, казалось бы, патовая, ты — в растерянности... Лишь когда уже на рассвете Татьяна, отлучившись на двор, оставляет входную дверь открытой, тебе удается проникнуть в горницу и взять наконец топор... Встреча со мной расстраивает и эту твою последнюю попытку навсегда избавиться от трупа... Дальнейшее — известно.

Татьяна до сей поры слушавшая Костромирова с пристальным вниманием, неожиданно хлопнула по столу ладонью и резко заявила:

— Ерунда! Притянутая за уши ерунда! Ты забыл самое главное — я вчера вечером разговаривала с Димкой по телефону! И он был жив и здоров!

— А ты убеждена, что разговаривала именно с ним? — вкрадчиво поинтересовался Игоревич. — Ты хорошо его слышала? Узнала голос?

— Ну-у, — замялась Гурьева, — слышно было, правда, плохо... и голос... Но тогда с кем я могла говорить?! Я же звонила на его мобильник!